Показать сообщение отдельно
  #12  
Старый 21.12.2014, 20:49
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,917
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 11.

Я нисколько не преувеличиваю. О том, что все это было именно так, а не иначе, свидетельствуют документы.

В конце концов картина создавшегося положения в отношении спецпереселенцев ужаснула даже центральные власти. Назначенный в мае 1931 года заместителем наркома юстиции и прокурором РСФСР А.Я. Вышинский добился у Сталина постановления Политбюро о введении прокурорского надзора над деятельностью органов ОГПУ по управлению над ссылкой и спецпереселенцами и сразу же организовал работу в этом направлении. При сильнейшем сопротивлении со стороны председателя ОГПУ В.Р. Менжинского (1874—1934) и первого заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды (1891—1938) в декабре 1931 года было проведено первое обследование деятельности комендатур по организации жизни и работы спецпереселенцев в местах ссылок.

Результаты этого обследования были отражены в отчете Прокуратуры СССР «О надзоре за органами ОГПУ». Одним из главных выводов было указание лагерному начальству: «ликвидация кулачества как класса» не означает «его физическое уничтожение». Отчет прокуратуры был направлен Президиуму ЦИК СССР и в нем говорилось, что «власть не имеет намерения уничтожения их (спецпереселенцев) физически, что речь шла и идет об уничтожении кулачества как класса, а не о физическом уничтожении кулачества, каковые предубеждения в ряде мест существовали до этого»{100}.

Между тем коменданты спецлагерей вели политику именно на физическое уничтожение спецпереселенцев. При этом, как это видно из приведенных ниже цифр, гибли в среде переселенцев в основном дети, и в огромных количествах.

В докладной записке от 13 мая 1931 года оперуполномоченного ОГПУ по Уралу А.С. Кирюхина своему непосредственному начальнику Г.Я. Раппопорту говорится:

«Переселенцы всех (!) возрастов содержались там в неотапливаемых помещениях, раздетыми по нескольку суток». Их систематически избивали и подвергали всевозможным истязаниям, вплоть до смерти. «Старший бригадир Ратушняк, член ВКП(б), избивал переселенцев, кричал: “Вас всех надо убивать и уничтожать, а вместо вас скоро новых 80 тысяч пришлют!”» «Комендант Деев дал установку десятникам — бросать в воду плохо работающих на сплаве переселенцев». «Для спецпереселенцев изготавливались гробы, стоящие на виду, были случаи, когда в них клали живых людей».

Это про положение в Западной Сибири (Нарымский край). Но точно так было везде. Вот письмо спецпереселенцев в адрес Калинина из Архангельской области. «Одну женщину закололи штыком и двух мужчин расстреляли, а тысячу шестьсот в землю зарыли за какие-нибудь полтора месяца. Массы просят выслать комиссию… у нас снизу вода, сверху песок сыплется в глаза, мы все никогда не раздеваемся и не разуваемся, хлеба не хватает, дают 300 граммов… народ мрет, оттаскиваем по 30 гробов в день. Наш адрес: город Котлас, Макариха, барак 47».

В телеграмме начальника Кузнецкстроя (Западно-Сибирский металлургический комбинат) С.М. Франкфурта и секретаря Кузнецкого райкома партии P.M. Хитрова на имя члена Политбюро ЦК ВКП(б), председателя специальной Комиссии по наблюдению и руководству работой по выселению и расселению кулаков А.А. Андреева, от 21 марта 1931 года сообщалось: «Подготовить в течение десяти дней жилплощадь для двадцати тысяч человек абсолютно невозможно, также отсутствует возможность организации питания и медобслуживания». Тем не менее эшелоны со спецпереселенцами в адрес Кузнецкстроя прибывали один за другим.

Начальник комендантского управления в Нарымском крае И.И. Долгих докладывал в июне 1931 года представителю ОГПУ по Западно-Сибирскому краю Л.М. Заковскому, что места, которые были определены для расселения спецпереселенцев, абсолютно непригодны не только для жилья, но просто для выживания. «Большинство площадей были заболоченными и совершенно непригодными для земледелия и животноводства; другие нуждались в крайне трудоемких операциях по раскорчевке и расчистке бурелома… Весь бассейн реки Васюгана — сплошное заболоченное пространство, прерываемое узкими гривами (около километра-двух ширины и от 5 до 15 км длины), покрытые 30—35-летними ельниками или хаотически нагроможденным буреломом. Мест, пригодных к освоению без раскорчевок, нет. Раскорчевки потребуют колоссального труда… В большинстве поселков нет строевого леса, его приходится рубить и сплавлять за 5—10 километров». Кроме того, спецпереселенцы (более 200 тысяч человек) не были обеспечены теплой одеждой, инвентарем, медикаментами. Запасы продовольствия были рассчитаны на 1,5—2 недели, исходя из нормы 300 г муки или сухарей на человека».

«За время пути, — продолжал И.И. Долгих, — умерло 500 человек детей и стариков, преимущественно на почве желудочных заболеваний…Смертность на отдельных участках, преимущественно детей, достигает 10—35 человек в сутки. В данное время ориентировочная цифра смертности — около 1000 человек».

В отчете прокуратуры СССР за 1931 год, посвященном «надзору за ссылкой и спецпереселением в Нарымском крае», отмечалось:

«По Парабельской комендатуре в течение лета умерло 1375 человек, из них 1106 детей». «По Средне-Васюганской комендатуре — 2158 человек, или 10,1% к общему составу, из них мужчин — 275, женщин — 324, детей — 1559». «В числе умерших взрослого населения 75% составляют старики». «На Нижне-Васюганской комендатуре с июля по 1 сентября умерло 1166 человек».

Таких докладов было — не перечесть. Политбюро ЦК и лично Сталин имели полную информацию о том, какую политику по отношению к крестьянству они осуществляют: в Москву нескончаемым потоком шли письма от спецпереселенцев с жалобами на гибельные условия существования. Но реакция на этот народный стон была только одна. Выступая на XVI съезде ВКП(б) 2 июля 1930 года, генсек говорил:

«— Или, например, вопрос о чрезвычайных мерах против кулаков. Помните, какую истерику закатывали нам по этому случаю лидеры правой оппозиции? “Чрезвычайные меры против кулаков? Зачем это? Не лучше ли проводить либеральную политику в отношении кулаков? Смотрите, как бы чего не вышло из этой затеи”. А теперь мы проводим политику ликвидации кулачества, как класса, политику, в сравнении с которой чрезвычайные меры против кулачества представляют пустышку. И ничего — живем».

До сих пор в литературе идут дискуссии о числе высланных кулаков. Начало этим спорам положил А.И. Солженицын, который назвал цифру сосланных «в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков».

По данным доклада Ягоды Сталину от 16 октября 1931 года, в 1930 году было выселено 77 975 семей кулаков, а в 1931-м — 162 962 семьи (всего 1 158 986 человек, среди них 454 916 детей){101}.

8 1991 году В.Н. Земсков в статье «Кулацкая ссылка в 30-е годы» на основе изучения архивной документации подсчитал, что на спецпоселение было отправлено 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека{102}.

Д. Волкогонов пишет, что «под раскулачивание попали 8,5—9 миллионов российских мужиков, их жен, детей, стариков. Около четверти погибли в первые месяцы после раскулачивания, еще четверть — в течение года»{103}.

Приведенные Волкогоновым цифры многие авторы российской сталинианы до сих пор отказываются считать достоверными. Дело в том, что на самом-то деле он подсчеты не производил, так как с государственными архивами в этом плане практически не работал, ограничившись так сказать, «снятием сливок» — знакомством с бумагами «Особой папки» Политбюро и Сталина. В качестве аргумента достоверности приведенной им цифры генерал сослался на мемуары Черчилля, где сам Сталин оперирует цифрой раскулаченных в 10 млн. человек.

Зеленин на основе изучения архивных документов сообщает, что «к концу 1931 года в лагерях находилось 365,5 тысяч (раскулаченных), а вместе с членами их семей — 1,7 млн. человек». В 1932 году, согласно записке зам. председателя ОГПУ Ягоды в адрес Сталина, на спецпоселении вместе с членами семей находилось 1,4 млн. человек. Численность уменьшалась «прежде всего, за счет побегов и высокой смертности».

Так что «разъяснение» ЦИК СССР о том, что власть не имела целью «физическое уничтожение раскулаченных», может ввести в заблуждение только тех, кто «сам обманываться рад» в стремлении оправдать намерения и действия Сталина в ходе коллективизации.

Впрочем, и приведенные выше цифры не дают реальной картины уничтожения самой деятельной части русского крестьянства. В лагерные списки не могли попасть те, кто погиб в ходе раскулачивания. Н. Капченко приводит рассказ очевидца, который так описывает этот процесс: «Много погибло человеческих душ во время выселения кулаков. При 40 градусов мороза везли семьи на лошадях в Тюмень, в Тобольск. В одном городе Тобольске похоронено около 3 тысяч людей. Это совершенно неповинные жертвы. Это похоже на то, что когда-то Ирод издавал приказ избить младенцев до 6-месячного возраста. Пусть считают меня кулаком за то, что я не желаю пойти в колхоз, но при чем же тут дети виновны…»

И. Зеленин, комментируя огромный процент смертности среди спецпоселенцев в Сибири, пишет: «Иными словами, детей и стариков вольно или невольно отправили в Нарымский край на верную смерть» (туда, где в июле—августе 1912 года отбывал ссылку и сам Иосиф Джугашвили, который в то время еще не был Сталиным. — Вл. К.) Оговорка «вольно или невольно» носит, конечно, смягчающий характер. Это действительно эвфемизм: именно на смерть Сталин их и отправлял.

Таким образом, по Зеленину, число раскулаченных вместе с членами их семей никогда не превышало 1,7 млн. человек. Ушедший из жизни в 2004 году Илья Евгеньевич является одним из крупнейших (и честнейших) российских исследователей истории коллективизации и колхозного крестьянства, его данным доверять можно. Но и Зеленин точных данных знать не может, поскольку он оперирует обнаруженными в архивах документами, а даже из приведенных выше писем спецпереселенцев видно, что и ОГПУ многие людские потери не учитывало, так как не знало о них и в своих бумагах не отражало.

Нескончаемый поток жалоб от спецпереселенцев, спецсводки ОГПУ о высоких процентах смертности среди ссыльных, письма Вышинского в ЦИК о том, что прокурорские проверки свидетельствуют о бесчеловечных методах работы низовых звеньев чекистов, о зверствах низовых начальников в местах поселений ужасали даже тех, кто сверху санкционировал эти спецвыселения. 7 августа 1931 года Комиссия по вопросам спецпереселенцев (раскулаченных крестьян) приняла Постановление, согласно которому предложила обеспечить спецпереселенцам в местах их поселения (Сибирь, Север) выделение земли под личные огороды и посевы, разрешение на приобретение скота, налоговые льготы, помощь властей в организации жилищного строительства и т.д., а также Комиссия предложила «признать возможным восстановление в правах молодежи, достигшей 18-летнего возраста, до истечения 5-летнего срока в тех случаях, когда эта молодежь проявила себя с положительной стороны, …с предоставлением им права свободного проживания». 10 августа 1931 года Политбюро утвердило Постановление Комиссии о спецпереселенцах, а ЦИК подготовил соответствующий закон.

Однако 26 августа 1931 года осторожный Каганович, который Сталина знал лучше, чем другие, решил запросить мнение генерального секретаря на этот счет. Но генсек был непреклонен. Его ненависть к крестьянству границ не знала. После четырехдневных раздумий генсек отвечает Кагановичу:

«Никакого закона ЦИКа о досрочном восстановлении в правах отдельных бывших кулаков не нужно. Я так и знал, что в эту мышиную щель обязательно захотят пролезть ослы из мещан и обывателей…»

Будучи коренным уроженцем Восточной Сибири, я в разных ситуациях имел сотни бесед с теми, кто выжил в этих спецпоселениях в Иркутской, Тюменской и Томской областях в 1930-е годы, и могу засвидетельствовать их рассказы о том, что они и слыхом не слыхивали ни о каких послаблениях со стороны властей, которое изменило бы общую картину их условий жизни. Раскулаченных в концлагерях как уничтожали с 1929 года, так и продолжали это делать до самой Великой Отечественной войны.

А между тем именно эти люди, когда наступила лихая година, грудью встали на защиту родины от фашистских захватчиков. Забегая вперед, отмечу, что во время войны дивизии, сформированные из раскулаченных мужиков, имели в своих рядах меньше всех «самострелов» и дезертиров и больше всех награжденных медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги» в 1941 году (на большее раскулаченные мужики рассчитывать не имели права. Да они и не рассчитывали, не до того было, надо было Родину защищать). А вот составленные из коммунистов и советских деревенских активистов так называемые коммунистические батальоны отличились в сравнении с раскулаченными мужиками как раз в другую сторону — «самострелов» и дезертиров в их рядах было в разы больше.

И лишь когда генсек посчитал, что он сломал хребет русскому крестьянству, на места 8 мая 1933 года пошла секретная инструкция «О прекращении массовых выселений крестьян, упорядочении производства арестов и разгрузке мест заключения», подписанная Сталиным и Молотовым. «Наступил момент, — говорилось в этом знаменательном документе, — когда мы уже не нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников и часть колхозников»; дальнейшее применение «острых форм репрессий» может «свести к нулю влияние нашей партии в деревне».

Фактически в этих словах Сталин признал, что не о «головокружении от успехов» и не «перегибах» говорил он ранее. Это была сознательно сконструированная и жестко проводимая политика на селе, суть которой заключалась в уничтожении психологической воли всего крестьянства к сопротивлению режиму большевиков. И здесь Сталин не останавливался ни перед чем. Впрочем, и сам этот документ был не более чем фарисейством.

Д. Волкогонов обнаружил в архивах, что одновременно с рассылкой вышеупомянутой инструкции Политбюро ЦК принимает и другие документы «о дополнительном расселении в северных районах Сибири одного миллиона спецпереселенцев. С мест, — пишет Волкогонов, — только просят увеличить войска ГПУ и дать право местным органам без разрешения Центра применять “ВМН” — высшую меру наказания», то есть расстрел{104}.

5. А ПОТОМ ПРИШЕЛ ГОЛОД

О голоде начала 1930-х годов написано много. Но и обойти эту тему невозможно.

Виктор Кондрашин уверенно заявляет, что «в период с 1931 по 1934 год сталинский голод унес приблизительно 5—7 млн. жизней»{105}. Вообще-то, для серьезного исследования люфт в 2 миллиона жизней слишком велик. Он показывает, что точного числа погибших мы, наверное, так никогда и не узнаем.

Между тем ученый приводит и сравнительную статистику. «В период 1931—1934 гг. сталинский голод унес приблизительно 5—7 млн. жизней. В годы Великой Отечественной войны на почве недоедания и голода в СССР умерло не менее 1 млн. человек. В 1946—1947 гг. голодная смертность колебалась в пределах 1—2 млн. человек… В 1891—1892 гг. “царский голод” унес жизни более 500 тысяч человек».

Вопреки уже устоявшемуся мнению, что причины высокой смертности населения в 1933 году были обусловлены не только хлебозаготовками 1932 года, но и погодными условиями, Кондрашин ищет более глубокие причины голода, и находит их. Он считает, что эти причины «прямо вытекали из результатов государственной политики в деревне в предшествующие годы, которая подорвала основы жизнеобеспечения крестьянской семьи. Эта политика разрушила традиционную систему выживания крестьян в условиях голода».

Что имеется в виду под понятием «традиционная система выживания крестьян»? Кондрашин поясняет.

Аграрная политика большевиков «рассматривала деревню прежде всего как основной источник для получения средств для индустриализации и социалистического строительства. Только для этих целей и предназначалось выращенное в колхозах зерно. Для сталинцев зерно считалось государственным достоянием». «Но так было с точки зрения сталинского руководства. Крестьяне же… всегда должны иметь излишки хлеба, чтобы пережить неизбежные в их жизни бедствия, связанные с рискованным характером сельского труда, для которого постоянной угрозой являются бури, засухи, наводнения, сельскохозяйственные вредители, случайные катастрофы, болезни растений и домашнего скота, низкие урожаи и другие подобные явления. Кроме того, необходимость наличия минимальных продовольственных запасов определялась постоянными социальными и политическими потрясениями, которые всегда затрагивали деревню».

Считаю, что Кондрашин глубже и понятнее, чем все, писавшие до него на эту тему специалисты, объяснил в этих словах, что сталинское руководство, подчистую выгребая в крестьянских хозяйствах семенное зерно, насильственно разрушило многовековой уклад крестьянского образа жизни в России. После этого государственного ограбления с крестьянством уже можно было делать все: проводить коллективизацию, морить голодом население деревень, физически уничтожать самую трудоспособную часть населения деревни, все, что угодно. Потому что у крестьян была разрушена веками вырабатываемая способность выживать в самых неблагоприятных внешних условиях.

В. Кондрашин приводит потрясающие воображение факты абсолютного лишения крестьянских хозяйств всяких средств к существованию, выживанию. Приводятся и документы за подписью Сталина, приказывающие проводить именно такую политику на селе.

Так, например, за период с февраля по апрель 1933 года, когда голод в зерносеющих местностях достиг своего апогея, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло четыре постановления о применении репрессий в отношении колхозников и единоличников в Нижней и Средней Волге, «саботирующих» семенную кампанию: 20 февраля — постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о высылке из Нижне-Волжского края единоличников и исключенных из колхозов; 14 апреля — «о выселении из Средне-Волжского края кулаков и единоличников»; 15 марта — «о высылке из Нижне-Волжского края раскулаченных хозяйств»; 23 апреля — об изъятии и выселении в течение мая—июня за пределы Средне-Волжского края с.г. «не менее 6 тысяч кулацких хозяйств и 1 тысячи хозяйств наиболее разложившихся единоличников» (с. 196—197).

По-новому подходит пензенский историк и к трактовке роли так называемых кулаков. «Коллективизация, — пишет В. Кондрашин, — разрушила одну из традиционных систем выживания земледельцев во время голода, связанную с существованием в деревне кулака. Кулак, или, точнее, — зажиточный хозяйственный хлебороб, был постоянным гарантом для бедняка на случай голода. К нему он всегда мог обратиться за помощью, чтобы дотянуть до нового урожая».

«Для деревни раскулачивание стало фактором, не только подорвавшим сельскохозяйственное воспроизводство, но и усугубившим положение земледельцев в условиях голода. Главный результат раскулачивания — то, что в 1932—1933 годах колхозы не смогли равноценно заменить кулака с точки зрения оказания помощи голодающим казакам и крестьянам. И в Поволжье, и на Северном Кавказе, так же как и в других регионах СССР, нормы хлеба, выделяемой колхозникам в счет продовольственной ссуды за выполнение колхозных работ, ни в какое сравнение не шли с теми “нормами”, которые получали они в доколхозной деревне, работая на “эксплуататора…” Пензенский ученый подкрепляет свой вывод обнаруженным в архиве письмом простой колхозницы из Северо-Кавказского края: «Раньше, — с нескрываемой ностальгией писала она в Москву, — каждый кулак набирал на полку десятки людей, и хотя издевался над ними в работе, но все же варил крутую кашу со старым свиным салом и платил по 80 копеек в день. На эти деньги можно было пуд хлеба купить. «Теперь же за 400—500 грамм хлеба в день отдаешь свой труд, даже корову, и ничего не получаешь».

Мнение этой насильственно загнанной в колхоз крестьянской женщины, бесхитростно оценившей политику коллективизации по Сталину и решившейся написать об этом в правительство СССР, было преобладающим в среде деревенской бедноты. Это признает и сам В. Кондрашин, отыскавший этот листок бумаги в Российском государственном архиве социально-политической истории. Не удержавшись от идеологической оговорки («вполне возможно, что эта колхозница несколько приукрасила щедрость “благодетеля”, чтобы таким образом пристыдить колхозную администрацию и, в противопоставление ситуации с “классовым врагом” заставить ее активнее действовать для улучшения условий труда в колхозе»), Кондрашин, тем не менее, вынужден отметить, что «данная ею характеристика “кулацкой помощи” подтверждается и другими многочисленными источниками».

Но в период коллективизации не все на селе «ничего не получали».

Председатель сельсовета «ежемесячно получал заработную плату в размере 250 рублей и 16 килограммов муки на себя и по 8 килограммов на каждого члена семьи». Секретарю сельсовета плюс к зарплате райком партии ежемесячно доплачивал 50 рублей. «Конечно, эти выплаты и пайки были минимальными с точки зрения обычных потребностей человека в нормальное время. Но все же этого было достаточно, чтобы выжить и не умереть от голода. В частности, весной 1933 года в Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях на 250 рублей (зарплату председателя колхоза) по базарным ценам можно было купить 2 пуда ржаной муки (1 кг стоил 8 рублей 14 копеек), либо 7 ведер картошки (1 кг стоил 4 рубля 70 копеек), либо 76 литров молока (1 литр стоил 3 рубля 30 копеек), либо 214 яиц (1 десяток стоил 11 рублей 67 копеек). Даже на 50 рублей секретарь сельской партячейки мог купить на рынке 2 ведра картофеля»{106}.

Иными словами, авторы коллективизации в буквальном смысле морили голодом массу крестьян, «дрессируя» их на повиновение властям, но управленческий слой на селе все же подкармливали, чтобы с его помощью можно было держать в повиновении «все стадо».

6. С ЧЕГО НАЧИНАЛСЯ ГОЛОД 30-х?

Первые его грозные всполохи в зернопроизводящих районах страны проявились в августе 1931 года. 12 августа Каганович пишет Сталину на юг письмо, где сообщает, что «ухудшение урожая захватило ряд хлебных районов страны и ряд руководителей (Украины, Башкирии, Татарии, вся Нижняя Волга, другие) ставят вопрос о пересмотре плана хлебозаготовок в сторону уменьшения».

Но Генсек еще не отдает себе отчета в надвигающейся погодной катастрофе. 17 августа 1931 года он отвечает Кагановичу: «…Зерновая проблема уже разрешена у нас».

21 августа Каганович и Постышев вновь пишут Сталину: «Приехал Эйхе специально просить ЦК пересмотреть план, ввиду большого урона от засухи в ряде районов. Он просит вместо 100 миллионов — 63 миллиона пудов. В беседе мы отклонили его просьбу, но, судя по всем данным, без некоторого снижения не обойтись, примерно, до 80—85 миллионов пудов. Просим дать директивы!»

А Эйхе — это вся Западная Сибирь (Р.И. Эйхе был в этот период 1-м секретарем Западно-Сибирского крайкома ВКП(б)).

В ответной телеграмме 22 августа Сталин соглашается: «Придется немного снизить план сибирякам и средневолжцам. Боюсь, что Нижней Волге тоже придется несколько снизить».

Но снижение планов хлебозаготовок носило несущественный характер. Генсек упорно считал, что деньги на индустриализацию лежат только в деревне. 24 августа 1930 года Сталин писал Молотову из Сочи: «Микоян сообщает, что заготовки растут, и каждый день вывозим хлеба 1—1,5 млн. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3—4 млн. пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба».

Сталина, похоже, в собственной правоте этого тезиса убеждал анализ существующего положения с товарным зерном. Наиболее полную картину в этом отношении дает В.П. Данилов. В целом, писал он в 1989 году, урожаи 1931—1932 годов были лишь немного ниже средних многолетних и сами по себе они не грозили голодом. Валовой сбор зерна в 1925 году составил 724,6 млн. ц; в 1926 — 768,3 млн. ц; в 1927 — 723 млн. ц; в 1928 — 733,2 млн. ц; в 1929-м —717,4 млн. ц.

Проблема была в товарном зерне, из объемов которого можно было формировать хлебный экспорт.

В 1913 году, пишет Данилов, при валовом сборе в 765 млн. ц зерновых было вывезено 96,5 млн. ц. А в 1926 году валовой сбор составил 768,3 млн. ц, но вывоз упал почти в 5 раз и составил всего —21,8 млн. ц.

В 1930 году положение немного улучшилось. Было собрано 835 млн. центнеров хлеба (на 70 млн. ц больше, чем в предвоенном 1913 году), что позволило экспортировать 48,4 млн. центнеров. В 1931 году сбор составил намного меньше — 695 млн. центнеров, но на внешний рынок было вывезено больше зерна — 51,8 млн. ц.

В 1932 году валовой урожай зерновых составил 699 млн. центнеров, а экспорт хлеба упал до рекордно низкой отметки — 18 млн. ц.{107}

23 июня 1932 года Каганович пишет Сталину в Сочи о планах Внешторга (Розенгольц), несмотря на плохие виды на урожай, резко увеличить экспорт зерна до 4 млн. тонн и предлагает немного поправить Розенгольца в сторону сокращения экспорта. Сталин отвечает через два дня: «По экспорту хлеба предлагаю серьезно сократить план Розенгольца». В итоге реальный экспорт составил около 16 млн. ц.

Похоже, действительность немного отрезвила Сталина. Но на его отношение к крестьянству это никак не повлияло. Генсек продолжал гнуть прежнюю линию. Голод уже поразил огромные пространства и распространился на Центрально-Черноземный район, Кубань, Северный Кавказ, Украину, Поволжье, Казахстан. Чтобы спасти детей и себя от голодной смерти, люди бросились в бега из родных мест. Но не тут-то было.

В письме Кагановичу 18 июня 1932 года Генсек раздраженно пишет об «оторванности секретарей от деревни. Результаты этих ошибок сказываются теперь на посевном деле, особенно на Украине, причем несколько десятков тысяч украинских колхозников все еще разъезжают по всей европейской части СССР и разлагают нам колхозы своими жалобами и нытьем».

Чтобы остановить это повальное бегство, в декабре 1932 года Сталин приказал лишить крестьян паспортов и ввел систему заградотрядов, которые не позволяли крестьянам покидать свои деревни и села в поисках пропитания.

А голод уже просто косил людей. ОГПУ сообщало в Центр, что во всех подверженных голоду регионах стали фиксироваться случае каннибализма. Люди сходили с ума, родители поедали своих грудных детей. А генсек в своих публичных выступлениях заверял граждан СССР и западное общественное мнение, что в стране не наблюдается даже и намека на наличие какого-либо недовольства политикой правительства со стороны крестьян и уж, конечно, нет в стране никакого, и нигде, голода.

Направляемые в ОГПУ сводки с мест пестрели описанием крестьянской трагедии. Вот только одна из таких спецсводок ОГПУ, направленная в Центр: «10 мая 1933 года. Красноярский район. Отмечается обострение продзатруднений. За апрель на почве недоедания умерло 303 человека, в том числе трудоспособных 23 человека, подростков и детей 85 человек (не все умершие зарегистрированы в сельсоветах, часть трупов зарывается прямо во дворах колхозников)».

Не стану воспроизводить леденящие сердце направленные руководству СССР письма крестьян о том, как умирали на их глазах люди, как употребляли в пищу малых детей своих, сводки ОГПУ о нередких случаях людоедства. Откровенно скажу — это выше моих человеческих сил. Надо иметь слишком крепкие нервы, чтобы читать всё это.
Ответить с цитированием