Показать сообщение отдельно
  #3  
Старый 01.11.2017, 19:13
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,891
По умолчанию Ю. Афанасьев о либеральной миссии в России. Окончание

Своя рубашка – ближе…

Я не стану указывать на «парад суверенитетов» на союзном уровне той эпохи, там было много разного и погружение в него увело бы нас совсем далеко от темы. И лишь упомяну, о чем речь касательно внутрироссийской ситуации. Многие, наверное, уже не помнят (или даже не знают), пожалуй, о таких перлах, по существу, средневековых еще локализмов, как Уральская республика Росселя, «Степной кодекс» Илюмжинова, Татарстан Шаймиева с его приоритетами над общероссийскими законами, бандитское Приморье Наздратенко и Дарькина, краснодарский национализм Кондратенко и Ткачева. Дипломатические представительства, а фактически посольства областей и краев за рубежом. Их прямые финансовые и экономические соглашения и натуральные обмены с зарубежными странами. И, конечно же, – брильянтовая россыпь самых разнообразных локализмов на Северном Кавказе. Все это не имело никакого отношения ни к суверенному федерализму, ни к ответственной экономической и финансовой самостоятельности. Предел всех подобных устремленностей от расточавшего прежде насилие советского Центра – в локальной замкнутости на основе самовластия и жизни по понятиям за чужой счет. Все это никуда не рассосалось по сей день. Наоборот. С тех пор все это наше надолго законсервированное прошлое вылилось в законченные современные формы зверства и жестокости – как, например, в Кущёвской, в приморских «партизанах», в Кондопоге, в Химках, в лужковской Москве. Апогея обнажение дофеодальности достигло в кадыровской Чечне. Здесь, в Москве стали «по понятиям», но официально и неограниченно финансировать из бюджета все мыслимые и немыслимые виды самовластия и вообще всю жизнь там, в Чечне – «по понятиям» и за чужой счет.

Необходимо следующее важное добавление. Сущность локализма как догосударственного еще типа культуры, как типа жизнеустройства, определяется тем, что отношения между людьми, между человеком и окружающим его миром устанавливаются здесь естественно, в прямом общении, путем непосредственной досягаемости, а не с помощью и не на основе универсальных абстракций большого общества типа «закон», «государство», «право», «мораль» «стоимость», «рынок». В определенном смысле данное понятие – «догосударственные локальные миры» – сегодня распространяется не только на административно-территориальные единицы, но и на производственные предприятия, особенно на крупные предприятия и на сложные производственные комплексы, из каких складывалась вся наша военная, а отчасти и добывающая промышленность, и все основанные на них моногорода.


Но, пожалуй, не менее чем локальные миры (с их вседозволенностью и безнаказанностью), впечатляющим проявлением нашего законсервированного традиционализма ХV века стал цветущий сегодня пышным цветом архаичный утилитаризм, так и оставшийся не возвышенным до уровня личного интереса в качестве материальной основы свободного человека. Утилитаризм (сошлюсь в данном случае на работы Ахиезера и Матвеевой) основан на общей для всех времен и народов посылке: и природу, и вещи, и людей – все можно использовать, превратить в средства для человеческой деятельности (вспомним средневековый абсолют Н.Макиавелли «цель оправдывает средства»). Подобный древний как мир тип нравственности двойствен. С одной стороны, он может способствовать наращиванию богатства, умений, творчества во всех формах. С другой – если он не умерен более высокими, чем он сам типами нравственности и остается только средством, но не смыслом осознанной свободной жизни, – он легко оказывается продолжением животных инстинктов человека, склоняет индивида к господству над себе подобными, становится напористым, агрессивным, беспощадным. На русской почве утилитаризму сильно не повезло. Общество и в лице духовной элиты, и в лице Церкви чуждалось самой идеи пользы всегда, когда она не выступала как польза государства – или «всего народа». Приращение общественного богатства через личный интерес всегда на Руси воспринималось как подозрительное. В «Прощании с Матёрой» Валентин Распутин рассказывает, как в послевоенной уже деревне – то есть в наше уже время – вернувшиеся с войны фронтовики насмерть затравили женщину только за то, что она занималась торговлей.

В советское время не то, чтобы пытались облагородить утилитаризм и возвысить этот естественно свойственный человеку тип нравственности до раскрепощения личности, до материального обеспечения на его основе личного достоинства человека. Его, напротив, всей карательной мощью государства пытались уничтожить вообще. (Напомню хотя бы про колоски, за сбор которых на полях по весне из-под снега давали не меньше 10 лет, но могли и расстрелять.) Его буквально пытались закатать под асфальт. А он, этот неистребимый личный интерес, вопреки всему, как травинка пробивался и из-под асфальта. Вечная его задавленность и бездумная наказуемость медленно, но верно превращала его необлагороженную грубую почвенность в потребительски-грабительскую необузданность. Поскольку пробивался утилитаризм к жизни поневоле только тайно, в обход запретов, всегда из-под полы – и, следовательно, исключительно и вынужденно на преступной основе.

Для Церкви и царей в нем не хватало духовности. Для Ленина со Сталиным он был социально чуждым, классово враждебным. Горбачев от безысходности решил спасать с его помощью испускающий уже дух социализм. Ельцин с Путиным, обставив архаичный утилитаризм законодательно и юридически, заложили из него криминальный и неподконтрольный фундамент всего российского социума.

За многие столетия мытарств русский человек со свойственной ему неистребимой нравственностью утилитаризма привык мыслить, действовать и жить в обход закона и морали. Привычка стала второй натурой. И вдруг в 1980-х «невезуха» закончилась. Утилитаризм его при этом как был, так и остался в нравственном отношении архаичным, эгоистичным и агрессивным. Но из-под морального, государственного и уголовного запрета он был молниеносно, в один момент выведен. Коммунисты во главе с Горбачевым, не подумав и не попытавшись даже увидеть и распознать архаичную природу и эгоистическую сущность утилитаризма, решили именно на его основе оживить социализм, продлить его существование. Решили повысить с его помощью эффективность плановой экономики путем усиления личной материальной заинтересованности всех работающих. На уровне идеологической риторики. А на деле началось широкое движение частного кооперирования на основе государственной собственности. Развернулась борьба за хозрасчет и снижение себестоимости при сохранении вроде бы незамеченной, как бы и не существовавшей вовсе «теневой» экономики – такой же, как у отдельного человека, второй натуры социализма. Стали добиваться повышения материальной заинтересованности трудящихся за счет сокращения финансирования основных фондов предприятий и увеличения фондов оплаты труда частных кооперативов. Все это, предположу, делалось коммунистами совершенно без осмысления последствий, достойного важности запущенного ими же процесса – и, само собой, без какого бы то ни было его правового обеспечения. А ведь по существу многочисленные постановления ЦК КПСС и Совета министров второй половины 80-х годов дали зеленый свет преступному индивидуализму и всей «теневой» экономике.


Ельцин с Путиным и их правительства со множеством «либеральных» министров в них (от Гайдара и Чубайса до Кудрина) при экспертном обеспечении со стороны еще более многочисленных системных либералов начисто отбросили идеологическое обрамление горбачевской «перестройки» со всей ее косметикой социализма. Но – что важно подчеркнуть – оставили в неприкосновенности и, опять же, как бы незамеченным главный социальный результат «перестройки» – частное присвоение доходов и прибыли от государственных предприятий и от всего национального достояния основными субъектами выведенной ими на свет «теневой» экономики. А таковыми субъектами стали не только директора предприятий с их администрацией и с руководителями дочерних производств. Не только руководители всех министерств и ведомств со всей их номенклатурой. Субъектом выводимой на свет без правового обеспечения всей «теневой» экономики становился весь властвующий в российском социуме класс – советская бюрократия.

На вопрос, почему системные либералы неспособны увидеть 1991 год как углубление крушения Русской Системы, ответ, на мой взгляд, только один: это рукотворное углубление, а творцами его были и остаются они же сами.


Апология прогрессирующего воровства

Теперь им ничего не остается, кроме как с маниакальным неистовством возносить Ельцина и Гайдара, а вместе с ними – куда уж тут денешься? – выступать апологетами и Путина тоже. Ведь он и есть не только их продолжение, но и вполне естественное их углубление. Он продолжил и углубил их так называемый «либерал-демократизм». Можно даже сказать, что он довел их начинание до логического завершения – «до кондиции», до точки, то есть.

Проще говоря, это означает, что Ельцин с Гайдаром делали вид, а где-то и взаправду пытались нахлобучить западные либеральные ценности на русскую архаику локальных миров и на догосударственный еще (но ставший уже за советские годы потребительски грабительским) утилитаризм. На практике их попытки вылились в высвобождение ставших к тому времени уже криминальными архаичных отношений и в закрепление посредством внеправовой приватизации таких криминальных общественных отношений в качестве господствующих в российской действительности. Поскольку брать природную ренту с промышленных предприятий, большая часть которых работала на войну, было невозможно, «реформаторы» просто-напросто отмахнулись от всей подобной промышленности вместе с занятыми в ней людьми и оседлали те позиции, где ренту можно взять. Так вся российская экономика вполне естественно стала сырьевым придатком настоящего капитализма. А все флагманы этого придатка вместе со всей российской элитой столь же естественно стали российской паразитической компрадорской составляющей мировой экономики.

Как ни парадоксально звучит, но именно так называемые «либерал–демократы» внедрили коррупцию в качестве основного, даже единственного – как наиболее эффективного – способа устанавливать и регулировать отношения между людьми, между бизнесом и властью и даже в какой-то мере между народами. Из-за этого не только у российской интеллигенции, но и во всем социуме в целом наблюдается утрата целей, нравственных принципов и ценностей. Между этикой и социальной практикой образовалась необозримая пропасть.

Путин ничего принципиально нового не привнес ни в расклад рассматриваемых отношений, ни в технологию властвования. Он лишь несколько расширил за счет «своих людей» круг крупных власте-собственников, включил их в эту технологию властвования и сделал все возможное и даже невозможное для того, чтобы это властвование было «вечным».


В чужом пиру похмелье

Главной особенностью прошедшего двадцатилетия стало то, что выход из смутного времени шел в традиционном для русской архаики направлении – к усилению авторитарного начала, его враждебности в отношении любых инициатив и творческих проявлений со стороны населения, вплоть до полного их подавления к концу двадцатилетия.

Что касается многосоттысячных митингов и манифестаций в Москве и в других городах тогда еще Советского Союза в конце 1980-х – начале 1990-х – они были столь же по-русски почвенными, как и многое другое в нашей жизни. Не зря же проницательный русский писатель и непоколебимый до самой своей смерти государственник Александр Солженицын с неприязнью и даже с презрением заметил в наших манифестациях «карнавальные одежды Февраля». Элементы карнавальности в феврале 1917-го действительно были. Они были и в красных бантах на лацканах у членов царской фамилии, и в их лозунгах про свободу и братство. Но в том же феврале была и выраженная в карнавальных одеждах русская почвенность – в виде массовости, спонтанности и антиавторитарной устремленности. (Кстати говоря, своим «государственничеством» лагерник Солженицын сильно отличался от такого же лагерника Шаламова. Солженицын мыслил категориями неприязни к советскому режиму и писал о его ГУЛАГе. А Шаламов думал и писал о неприятии Русской Системы и о подавленном ею человеке.)

В том порыве конца 80-х – начала 90-х на улицах и площадях проявилась подсознательная массовая стихия и линия поведения из еще более отдаленной нашей древности, чем Февраль и Октябрь 1917 г. В стремлении быть вместе, выкрикивать одни для всех лозунги, просто быть на глазах у всех выплеснулась вдруг свойственная вообще массовому сознанию и, кроме того, идущая из самых глубин вечевая, соборная, противоположная авторитарной основа русской нравственности.

Мне довелось быть не просто участником этих массовых спонтанных порывов, но и одним из организаторов обеспечения их безопасности и проведения. Я знаю, в них было много искренности, благородства, много протеста против всего дурного в том, надоевшем всем порядке. И была надежда на перемены к лучшему. Но я не могу не отметить ту же русскую архаичность в тогдашних событиях. На улицы выплеснулись, главным образом, эмоции, массовая психологическая несовместимость с гнетущим бытием. А глубоко осознанного, рационально сформулированного в тех порывах, в том движении было не очень много. Может быть, именно социальной аморфностью, то есть неструктурированностью на социальных основаниях, политической незавершенностью нашего движения объясняется и то, что оно «схлопнулось» так же быстро, как начались. Увы, это было не пробуждение масс – это было их возбуждение.

Две противоположные формы русской нравственности – авторитарная и соборная – проявились в ходе и сразу после развала Советского Союза не как рядоположенные, а как логически и даже, можно сказать, генетически связанные. Собственно, речь даже не о двух разных, а об одной и той же традиционной русской нравственности с двумя противоположными ее обличиями. А их конкретное проявление выразилось, с одной стороны, в постоянном нарастании властного начала и его враждебности к населению, а с другой – в стремительном увядании активности самого населения, в нарастании его подавленности и безразличия. В таких тенденциях и есть их глубокая почвенная укорененность в современном русском сознании.

Но, самое главное, оба эти движения, или тенденции, вписываются в один общий для них поток обрушения Русской Системы, который нарастает с 80-х годов прошлого века. Поток обрушения, вобравший в себя, охвативший собой полностью и целиком всю Россию, и представляет собой ее сегодняшнюю сущность, ее истину.

Здесь мы вплотную подошли к ответу на вопрос «как это опять могло случиться…»

Как и большевики в 1917 г., люди, пришедшие к власти с Ельциным и объявившие себя либеральными демократами в 1991-м, смотрели на Россию и на ее будущее исходя не из русского опыта, а руководствуясь внеположенными этому опыту теориями, ценностями и понятиями. Большевики опирались на марксистский истмат, соратники Ельцина – на западноевропейский либерализм. Ну, а конкретная из внеположенных схем русской истории и действительности – марксистская или либеральная – естественно, становились обоснованием господства в России и над Россией конкретной силы – марксистов или либералов.

В этом и заключена социальная обусловленность системных либералов.


III. «Системный либерализм» и коллаборационизм

Оставим в стороне то, что далеко не все меры либеральных демократов в действительности были либеральными. Оставим и то, что западные либеральные ценности были и есть внеположны России. Наконец, даже забудем, что наши либерал-демократы вообще никогда не были никакими ни либералами, ни демократами. Однако все равно неоспоримо, что все сделанное за последние двадцать лет в массовом сознании воспринимается как сделанное от имени либерализма и объявляется либерализмом и демократией. А общий итог всего сделанного, и это тоже неоспоримо, – нарастающее всеобщее крушение.

Так что в реабилитации через постижение нуждается не только истина о происходящем в России, но и сам либерализм как свобода – не вообще, а как свобода именно России.

Наши сегодняшние системные либералы – те же вчерашние либерал-демократы.

Со своим приходом во власть они объявили наступившее после распада Советского Союза время и его смысловое содержание переходом от несвободы к свободе. Точнее и конкретнее – они назначили один Большой переход, в котором три малых: в экономике – от плана к рынку; в форме правления – от диктатуры к демократии; в государственном устройстве – от империи к национальному государству.

Более того, они негласно учредили этапы проведения всех трех малых переходов. По-моему, именно Евгений Григорьевич Ясин является автором таких, например, строк: «Если хотите, создание демократической России – это та задача, которая была отложена в 92-м году ради радикальных экономических реформ. Но теперь, когда основные реформы уже сделаны и мы имеем рыночную экономику, дальнейшее ее развитие возможно только при демократии».

Наполеон, взяв в России какой-то очередной городок, спросил городского голову, встречавшего победителей хлебом-солью: почему не было салюта? Тот начал было отвечать: «Во-первых, нету пороху, во-вторых…» – «Не надо «во-вторых», – отрезал Наполеон.

Более всего удивительно, что системные либералы и сегодня считают возможным уходить вообще от суждений о России в целом, от вопросов о том, где она по шкале Большого времени, что с ней происходит: кризис и упадок умирания, или же кризис подъема и, в целом, успешного развития. Как всегда, они начинают и заканчивают свои анализы, исходя из «во-первых», «во-вторых» etc. «Во-первых…» – говорят они, имея в виду все три малых перехода, на которые, по их соображениям, как-то можно разодрать одну Россию, – «переход к рыночной экономике в основном состоялся». Правда, уходят и здесь от вопроса, как он мог состояться – хотя бы «в основном» – без собственности, без права и без свободной личности. Тогда на вопрос: что такое змея? – нужно считать исчерпывающим ответ: то, у чего нет лап, крыльев и теплой крови. Но главное, как к нему можно «в основном» перейти, оставаясь в государственной диктатуре (патримониальной вотчине, автаркии, закрытой корпорации) с имперскими амбициями?

В самом начале я сказал, что в рамках «Либеральной миссии» и на «Ходорковских чтениях» нет ни прямой, ни скрытой апологетики нынешнего режима. Что, напротив, все выступления здесь весьма критичны, в них, как правило, дается глубокий, взвешенный анализ экономической ситуации, социальных отношений, политической конъюнктуры. Могу это повторить и сейчас.

Но если в интеллектуальном сообществе нет устремленности к истине о реальном состоянии общества и власти в России в целом, то независимо от причин зашоренного взгляда – из-за мыслительных особенностей смотрящих или его социальной обусловленности – объективно, как не крути, он апологетичен.

Не замечать, не видеть или замалчивать приходится, по крайней мере, два феномена.

– Русский социум.

Здесь надо скрывать целенаправленно осуществленную «либеральными демократами» невиданную в мире поляризацию российского общества. То есть они сами своими действиями усугубили веками существовавшую болезненность нашего социума. Задолго до их прихода к власти из исторического опыта России было известно, что его раскол на многие враждующие между собой, уничтожающие одна другую части – не только его болезнь, но и главная сущностная характеристика.

– Русская власть.

Она всегда была враждебной населению покоренной страны. Это тоже было хорошо известно из исторического опыта. Известно вплоть до деталей, до механизмов превращения ее в «моно-» и даже в «само-» субъекта, в «волящую себя волю». За прошедшие двадцать лет наша власть с участием в ней либералов стала не отчасти – как было всегда, – а абсолютно воровской. Для нынешних вождей-чекистов и всей «вертикали под ними» единственный смысл жизни – «государственная безопасность», то есть максимально продлить грабеж своей страны. Решив погодить пока с демократией, теперь наша власть ведет уже настоящую войну против всего населения, вплоть до ограждения и «сбережения» его в своего рода резервации – без права вмешательства в экономическую и политическую жизнь. Правда, называется эта война по-разному: сохранением территориальной целостности, борьбой с экстремизмом, «точечными» убийствами, борьбой с терроризмом…


А ошибка, которая хуже преступления, повторю, состоит в следующем.

Люди, пришедшие к власти в России в 1991 г. и передавшие ее в 1999-м по наследству таким же, как они, думали и думают не о России, а о преобразовании ее на основе чужих ценностей, но – теперь уже в полной мере – в своих собственных интересах. Так получилось, потому что среди думающих людей в России просто не было таких, которые выстрадали бы свои думы на историческом опыте самой России. Людей, способных думать независимо, давно уже поистребили. А таких людей во власти (или даже около нее) вообще даже близко никогда не было. В результате, как и в 1917 г., Россию во второй раз за одно столетие использовали как средство для испытания какого-то очередного вздора. Первый эксперимент обошелся в сотни миллионов жизней и обернулся нравственным уродством всего населения. Ельцинско-путинская власть сделала начатое тогда угробление России теперь уже, по-моему, необратимым.



На Гранях.ру только что опубликовано предложение Евгения Григорьевича Ясина о создании «Теневого правительства». Оно, пожалуй, как ничто другое свидетельствует, что «Либеральная миссия» - это не только неоправданно амбициозное самоопределение. Если на общем фоне происходящего сместить акцент с «либеральная», на слово «миссия», то и в этом случае «Либеральная миссия» - не просто провокативное название. Оно есть принципиальное убеждение, вполне осознанная позиция, что путинский режим в принципе пригоден для совершенствования его в либеральном направлении. А миссия «Теневого правительства», стало быть, сделаться еще одним центром при нём по разработке рекомендаций для этого режима, для снабжения его советами, предостережениями, консультациями. То есть, либеральная миссия усматривается не только в том, чтобы легитимировать этот режим, но и в обеспечении его благополучия и долговечности.

Покуда в России есть и действует Русская система мировидения, жизнеустройства и властвования, здесь не может быть либеральной не идеи вообще, а такой идеи в отношении самой же этой России (помните основной подход и принцип антропологии, культурной и социальной – «нельзя описать культуру, находясь в ее пределах»?). Не может быть ни в качестве практического её воплощения, ни даже в качестве институциализированной Миссии этой либеральной идеи. Они – эта система и эта идея - взаимоисключаемы, органически несовместимы. Именно поэтому миссия либералов, по моему глубокому убеждению, если бы они были и если бы они осознали, что либерализм именно в отношении России, а не либерализм вообще - это на самом деле и есть их миссия, то она, эта их миссия, могла бы состоять, на мой взгляд, исключительно и не двусмысленно во всемерном противостоянии Русской системе. Причем, в противостоянии, четко заявленном и вполне определенно артикулированном. Хотя бы и в качестве противостояния только лишь идейного, интеллектуально-нравственного, а вовсе даже не политического и не оппозиционного. Но только не так, как это происходило всегда – и, как видится мне, происходит и теперь – не в форме приспособления к этой системе под видом своей безыдейности или, что ничуть не лучше, в форме идейной неопределенности.

Людям, веками жившим в патерналистской парадигме, нужно помочь рационализировать их сознание, их умение вычленять и отстаивать их собственный, личный интерес, а не интерес их правителей. Рационализировать их смутное видение несовместимости такой системы правления территорией и населением и их представлений об их собственной, достойной и благополучной жизни в том современном стандарте, о котором они мечтают и к которому не умеют, не знают, как приблизиться, чтобы начать реализовывать его своими силами. У наших соотечественников не должно оставаться иллюзий, что можно, оставаясь подданными, как это запрограммировано Русской Системой, построить гражданское общество и тем самым контролировать моносубъектную по своей природе русскую власть. Это - утопия, и она всё ещё живёт в умах наших людей не в последнюю очередь и из-за того, что конформизм и сотрудничество с системой, немалого числа тех, кто сам себя именует либералами, отвращает людей от этих идей. Нужно провести жёсткую демаркационную линию между либерализмом в России и обслугой Русской Системы в её новой реинкарнации. Оказалось, что старая, кондовая Русская Система умеет воспроизводиться в любой идеологической одёжке, что она и сделала, провозгласив свои как бы реформы либеральными и даже, с ума можно сойти, демократическими. Сегодня, я, с печалью и грустью, констатирую: так же, как некогда, 20 лет назад, массы людей в России отторгали опостылевшее им, невыносимое коммунистическое прошлое и всё с ним связанное, так они сегодня ненавидят - прошу прощения - «либерастов-дерьмократов». И происходит это не в последнюю очередь именно из-за неразборчивости многих из них, путающих собственное благо с благом общим.

Между тем - я в этом убеждён - без современных, имманентных самой России форм либерализма и демократии, а не в качестве ценностей, заимствованных извне и навязываемых, как обезьянам для подражания, у России нет будущего. Нужно спасать и теперь уже – вот до чего дожили – реабилитировать, во всяком случае, попытаться это сделать - репутацию свободы в России.

Собственно, всё, что я здесь выразил, быть может, не самым политкорректным образом, посвящено глубокой моей озабоченности судьбой моей страны.

Прошу извинить меня за пафос. Но, что делать - бывают времена и обстоятельства, когда без пафоса не обойтись.

Юрий Афанасьев, советский и российский политик и историк

17.04.2011


http://liberty.nnov.org/liberalnaya-lenta/2843332.html
Ответить с цитированием