Показать сообщение отдельно
  #2  
Старый 11.08.2009, 22:46
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 25,952
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 1.

Но, вернёмся к роману... Когда после армии в ДК им.Ленсовета я попал в студию, то там режиссёр, когда приходил кто-то новенький, спрашивал: Ну, какие у Вас любимые стихи? Читайте. Наизусть, конечно. А у меня именно «Евгений Онегин» оказался любимым стишком. Нет, в студии я его не читал; что-то другое было. Там я, помню, подготовил рассказ Карела Чапека (очень его люблю) «Дым», прочёл было, а режиссёр (он в Ленкоме работал) послушал, подумал и сказал: «Нет, нельзя Вас выпускать. Я выпущу, а меня не только с работы здесь в ДК выгонят, меня из театра выгонят». Очень антисоветское произведение получилось (Чапек умер в 40-м)... Оно и сейчас, знаете ли...

«...но они, те, другие, не дали бы мне говорить, и я ушёл бы посрамлённый. Вот то-то и оно: как часто мы смотрим, в какую сторону тянется дым, вместо того, чтоб поинтересоваться, откуда дует ветер!»...

Вернёмся. Запомнил я роман. Весь запомнил. 5 часов 40 минут. А меня к этому времени повысили в должности. Я был раньше, до того что планшетистом, помните, ещё и секретарём бюро ВЛКСМ батареи. И вот меня поставили на новую должность: инструктор полка по комсомолу... Лафа за планшетом кончилась, хотя довольствие возросло аж до 10 руб. 80 коп.! И я получил, единственный из срочнослужащих, свободный выход в город! В любое время. А у нас тогда эксперимент проводился: девиц в армию призвали (может, израильский опыт перенимали, может, другое что... только маты внизу в спортзале каждое утро в куче оказывались – а меня это касалось, потому что я ещё секцию по самбо вёл 2 раза в неделю). Призвали их, и вот я еду на поезде в Архангельск... какие-то сборы комсомольские... Неважно. Но еду вдвоём. Со мною ещё от этих девиц-военнослужащих их комсорг едет, тоже какую-то накачку получать по своей линии. Какая-то наполовину грузинка... Не дурна... Как зовут не помню. Пусть - Тамара. А я только недавно запомнил весь текст онегинский. И чего мне хочется со страшной силой?.. Правильно! Читать его кому-нибудь... И, как Пушкин-то говорил:

...Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу...


И вот я, оставшись с нею наедине в купе, не стал немедленно «склонять её к сожительству», чего она , возможно, от меня ожидала... А может, там, вообще, не купе было, а просто вагон пустой... Не помню... Вместо этого я, испросив разрешения, начал читать ей роман наизусть... Тамара слушала внимательно... около часа... Путь-то не близкий! А потом сказала: «Да, я знаю. Это - Есенин». «Ну, - говорю, - не совсем. Это, вообще-то, Пушкин». «Да, - отвечает, - я знаю, что Пушкин. Но это ведь он о Есенине писал»...


Часть вторая. Жемчужины ожерелья. Халтура.

Некоторое время назад вывесил я в интернете свою статью под названием «Зачем?..» (кому интересно - прочтите!) с подзаголовком «Начитавшись Хосе Ортеги-и-Гассета». До того, как я прочёл его "Мысли о романе" мне эта его идея... не то чтобы приходила в голову... Было какое-то ощущение... Но когда прочёл, всё стало на место. В конце той статьи я писал, что, мол, хотел бы закончить свои заметки словами мудрого испанца: "...приключение, или сюжет, только предлог, своего рода нить, на которую нанизаны жемчужины ожерелья. Нам ещё предстоит в своё время убедиться: такая нить совершенно необходима..."

Именно в этом и прелесть романа... Я говорю не о романе вообще, а именно о «Евгении Онегине». Сюжет его - это только предлог Пушкину поговорить с читателем, высказать свои суждения о жизни, о людях, об обществе, о прекрасном... И причём!.. Какие мысли!.. Господи!..Я тут недавно разговорился с одним... как я про него на одном литературном сайте прочёл: «лучшим русскоязычным поэтом... Японии». Я было сказал ему: «Смотри! Мы с тобой уже почти в два раза старше, чем был Пушкин, когда умер, и...» - собрался я продолжить, но он перебив меня, закончил начатую фразу: «...и в сто раз глупее!». И ведь это правда! Вроде мог бы набраться собственного опыта, собственной «мудрости»... Но нет, именно пушкинские слова по-прежнему «освещают» для меня... не его Пушкина, а мою собственную реальность. Помните?

Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.

А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит... как родной!

Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они...
Итак, дай бог им долги дни!

Зато любовь красавиц нежных
Надежней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так. Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток...
А милый пол, как пух, легок.
К тому ж и мнения супруга
Для добродетельной жены
Всегда почтенны быть должны;
Так ваша верная подруга
Бывает вмиг увлечена:
Любовью шутит сатана.

Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы про нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель,
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Предмет достойный: ничего
Любезней, верно, нет его.


Это моё самое любимое место в романе... И вся последняя строфа... Горько... Но так и есть... И оборот в первой:

Уж эти мне друзья, друзья!

Это же надо так завернуть!... По-современному, кавычки нужны бы для первых друзей... Но и так неплохо... А это?.. Чудное славное общество, окружавшее, скажем, Ленского... проще говоря, пустыня...

В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры;
Бежал он их беседы шумной.
Их разговор благоразумный
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
Конечно, не блистал ни чувством,
Ни поэтическим огнем,
Ни остротою, ни умом,
Ни общежития искусством;
Но разговор их милых жен
Гораздо меньше был умен.


Сколь часто именно эта оценка успокаивает меня где-нибудь в гостях (на каком-нибудь нелепом дне рождения) и помогает оценить прелесть одиночества! Что же касается первого куска... «Вы согласитесь, мой читатель...», то я, видать, столь много и с таким удовольствием его повторял, что моя средняя дочь подготовила и понесла его на экзамен (на конкурс) в театральный институт (где, правда, дальше второго тура не продвинулась... И слава Богу!).
А это в конце... На балу у Татьяны...

Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.


Это мне бы хотелось быть таким стариком... Но и всё описание общества там на балу... Снова и снова... Примеривать к тому, что я вижу вокруг, да и встречаю на форумах... На том же форуме ЕЖа, к примеру...

Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.

Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.

Тут был на эпиграммы падкий,
На все сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену...

Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Рriest, твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залетный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.


Это, да и многое другое – настоящие жемчужины. И именно они-то и важны для А.С. Для них он роман написал. Не сюжет, а именно это для него было главным. И когда я вижу в тексте некоторые... халтурные места, то они только радуют меня... И радости этой тоже он, Пушкин, научил меня:

Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.


Всё это место перед тем, как показывать «перевод» письма Татьяны, Пушкин там говорит:

Не дай мне бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я... какое дело мне?
Я верен буду старине.

Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи...


всё это не о терпимости к неточностям мне говорит, а о прелести этих неточностей... И, когда я читаю у него

Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним,


я понимаю, что ему, А.С., просто не терпится, хотя он и говорит:

Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!


не терпится ему перейти к основному тексту, к этому:

Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошел
И молвил: "Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел...


И когда он про Ленского высказывает два противоположных утверждения... Сначала говорит, мол,

Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.


Это когда ещё (перед этим), помните?

Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай деревенский;
Все дочек прочили своих
За полурусского соседа;
Взойдет ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой;
Зовут соседа к самовару,
А Дуня разливает чай;
Ей шепчут: "Дуня, примечай!"
Потом приносят и гитару:
И запищит она (бог мой!):
Приди в чертог ко мне златой!..


А потом, позже оказывается

Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели,
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена...
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.


Так всё-таки - стремился Ленский найти счастье в браке или отнюдь?.. Так спросит строгий критик, добивающийся определённости... Про которого Пушкин в другом месте (не в романе) писал:

румяный критик мой, насмешник толстопузый...

А я скажу: да, плевать! И то и другое прекрасно написано; и то и другое – жемчужины поэзии... А то, что они не подходят друг к другу... Ну, и пусть не подходят!..

Ещё много можно поразительных пушкинских суждений приводить... Именно глубиной этих суждений, именно мудростью восхищает меня Александр Сергеич...


Часть третья. Профанация. Пошлость. 1.

Я говорю про произведение с этим самым названием: «Евгений Онегин». Пётр Ильич Чайковский – великий композитор. Не «был великим композитором», а и посейчас есть. Я мог бы в этом усомниться... Всё-таки квалификация у меня крошечная, я даже не меломан. Можно было полагать, что слава его в России (когда я там жил) – это такая «местная» слава, а в мире... Как про многих художников русских не знает широкая публика... Но нет! Здесь в Америке - Пётр Ильич едва ли не самый более всех исполняемый композитор. Во всяком случае по радио, на волне «классической музыки». И оперу «Евгений Онегин» знаменитые американские певцы исполняют на «иностранском» языке (по-русски) со вкусом и с прекрасным... вокалом. И спросом это пользуется, и диски раскупаются с музыкой Чайковского... Не-е... Великий композитор!.. Кто бы говорил!

Ну, великий... Но ведь никто не говорит, что это значит, будто он и шахматы хорошо играл! Или, там, в водное поло! Никто не думает, что раз великий композитор, то и многозначные числа в уме спокойно может перемножать!..

Ну, вот написали Пётр Ильич с Модестом Ильичём либретто, а к нему музыку хорошую... Никто не говорит, будто плохую!.. Опера получилась. «Евгений Онегин» называется. По мотивам, мол...

Но, честно вам скажу: по мне так, не надо было им этого делать! Либретто этого не надо было писать!.. Я два сравнения приведу – понятно будет. Сначала – совсем простое сравнение – с «Золотым ключиком», А.Н.Толстого. Даже не с «Пиноккио» исходным, а с «Золотым ключиком»... Мало людей, по-русски разговаривающих, найдётся, кто этого произведения не знает. А оригинал, этого самого «Пиноккио», гораздо меньше народу прочло в русском переводе! А ведь оригинал и глубже, и умнее, и больше на общечеловеческое, а не на классово-пролетарское ориентирован!.. А вот поди ж ты! И Никитины песни написали замечательные... Про «Ключик»... Но я не об этом, хотя и это может проиллюстрировать то, что я хочу сказать.

Там, помните, дверца была, ведущая в чудесную страну... Что там изобразил автор в качестве чудесной страны – неважно!.. Я про идею говорю... И была эта дверца занавешена картиной с нарисованным на холсте очагом: поленья полыхают, огонь весёленький, варится в котелке что-то вкусное, пар... Хорошая картина. Только главное-то в ней было то, что она замаскировывала дверцу, что она скрывала вход в чудесную страну, отвлекала от неё... Вроде как наркотик или, там, алкоголь!.. А теперь представьте, что эта картина хороша... Мастерски нарисована! Шедевр живописи, можно сказать! Да кому придёт в голову срывать её и смотреть, что там за нею?! Кому придёт в голову протыкать её носом?!.. Разве что какому-нибудь Буратино, мало что понимающим в живописи!.. Вот я и ощущаю себя этаким Буратино!.. Я согласен с тем, что картина замечательная. Великая. Шедевр. Но для меня, знаете, может оттого лишь, что я дилетант, а то и профан, важнее то, что за нею. А за нею - чудесная страна!.. Дверь в чудесную страну.

И ещё одно сравнение. В начале второй части я ссылался на слова Хосе Ортеги-и-Гассета в его "Мыслях о романе": "...приключение, или сюжет, только предлог, своего рода нить, на которую нанизаны жемчужины ожерелья. Нам ещё предстоит в своё время убедиться: такая нить совершенно необходима..."

Такая нить необходима. Но у меня впечатление, что Пётр Ильич взял эту нить, стряхнул с неё все эти ненужные и только мешающие жемчужины ожерелья, расцветил, добавил блеску к этой нити и... теперь все любуются: «Ах, какие Пушкин с Чайковским-то молодцы!..»

Добавление от 30 мая 2012 года. Встретил сегодня на Гранях.ру статью Дм.Шушарина "Драмочные условия", и наткнулся там на слова, что заставили меня аж подпрыгнуть на стуле! Я-то подозревал, что это я один во всём мире не восторгаюсь бессмертной оперой П.И.Чайковского! А оказывается, есть вполне вменяемые люди, что воспринимают эту оперу аналогично и ясно говорят об «издевательствах братьев Чайковских над творениями "нашего всего"»! Отрывочек приведу:

Цитата:
...вытеснение из общественного внимания культурных явлений иного порядка и уровня, осмысление которых привело бы общество к более глубокому пониманию истории и современности. Пример тому - фильм Владимира Мирзоева "Борис Годунов", загнанный в интернет-прокат.

Боюсь, что постановка одноименной оперы в Мариинке, где использован тот же прием, что и в фильме, - современные декорации, костюмы, ОМОН на сцене, - окончательно отвлечет внимание от экранизации. Опера и пушкинский текст (а также его сценические и кинематографические интерпретации) - разные произведения. Хотя до издевательств братьев Чайковских над творениями "нашего всего" опере Мусоргского далеко, уже одно то, что она именуется "народная музыкальная драма", сильно отличает ее от пушкинского текста.

При советской власти возник некий перепад между вульгарными трактовками пушкинского наследия и тем, как его понимали читавшие хотя бы Эйдельмана с Лотманом, - называю двух популяризаторов-просветителей, но есть множество других славных имен. И были еще хорошие учителя литературы в школах. Некоторым везло.

Поэтому наравне с революционным и народолюбивым Пушкиным бытовали и представления о его весьма сложных и всю его жизнь эволюционировавших взглядах на историю, общество, власть, политику. И на так называемый народ, о котором, вопреки многим пустым штампам, в "Борисе Годунове" говорится не так уж много и не так уж лестно. И до сих пор нет ясности, считать ли последнюю ремарку пушкинской или принадлежащей Жуковскому.

Мирзоев дал свой ответ на этот вопрос. Он совместил оба финала. И "Да здравствует царь Димитрий Иоаннович!", и "Народ безмолвствует". Причем славит царя-самозванца собственно народ - пьянчужки, смотрящие телевизор за столом. А интеллигенты молча выключают зомбоящик, не объединяющий людей, а отчуждающий их друг от друга и от власти...
Конец добавления от 30.05.2012.

А ведь «Евгений Онегин» - это роман, и как Ортега говорил, сюжет романа обычно ничего особенного из себя не представляет. Тем более, что либретто оперы – это, если всерьёз говорить, просто-напросто профанация... А в некоторых местах не профанация даже, а пошлость. Для меня самым характерным подтверждением этого служит ария Гремина, татьяниного мужа.

Любви все возрасты покорны
Её порывы благотворны
И убелённому...


Господи! Даже первая строчка и рифма сохранены!.. А дальше... Дальше – муляж! О чём Пушкин-то говорит (кстати, не только не делая татьяниного мужа заметным действующим лицом, но даже не называя его по имени!

А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
- Взгляни налево поскорей. -
"Налево? где? что там такое?"
- Ну, что бы ни было, гляди...
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое...
Вот отошел... вот боком стал... -
"Кто? толстый этот генерал?"


Помните? Это конец 7-й главы). Но суть-то пушкинских слов, мысль-то его прямо противоположна той, что Пётр Ильич вложил в уста Гремина! Вот о чём А.С. говорит:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют -
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.


И чтобы ни у кого не осталось ни малейшего сомнения... Речь идёт здесь именно о Евгении (напомню, возраст поздний и бесплодный – это ему 26 лет!). Эти пушкинские рассуждения о любви, они предшествуют появлению онегинского письма:

Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.

Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет -
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет - и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.

А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной,
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.


Ну, и что получается, если это всё выбросить «за ненадобностью»?..

Вернёмся однако к Гремину. Дальше-то что там у братьев Чайковских?..

Онегин! Я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла,
Она явилась и зажгла...


Ну, не могу этого слушать! Уже первые строчки: «Онегин! Я скрывать не стану: безумно я люблю Татьяну!»..

Слушайте! Это же глупости!.. Ну, ладно.. Может, у него такая любовь... Но он, наверное, старше Онегина (про которого «но в возраст поздний и бесплодный»). И такая манера поведения... кстати, с Онегиным-то не виделся насколько лет!.. Такая манера ещё туда-сюда Ленскому бы подошла: Без малого в осьмнадцать лет... Помните, Ленский, вернувшийся из гостей, с Онегиным разговаривает (люблю это место очень!):

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла...
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый... Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!... Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот... какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван.

"Я?" - Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.


Вот это самое:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый... Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!...


Вот Ленский мог бы сказать: «Онегин! Я скрывать не стану: безумно я люблю Ольгу!» Он только про неё и говорил непрерывно!.. И как говорил! "Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь! Что за душа!..." (хотя, между нами говоря, никакой там души и рядом не лежало!)... Я вспомнил, что примерно такое "объяснение в любви" Ю.Ким вложил в уста министра-администратора из "Обыкновенного чуда"... Помните?.. Незабываемый Андрей Миронов: "Зубки жемчуг, а губки коралл! Хороши также грудь и улыбка..." Но это так, в сторону... Ленский мог этак вот выразиться. А Гремин – не мог! Он не влюблённый мальчик! А это: Тоскливо жизнь моя текла... Он, на минуточку, князь, боевой генерал, причём достаточно молодой, хотя и толстый... И свету вовсе не чуждый и не уставший от жизни, света и красавиц, как Онегин, покинувший в своё время столицу... Не-е-е... Глупости!..

Последний раз редактировалось VladRamm; 24.03.2021 в 20:12. Причина: Про министра-администратора вспомнил. Дополнение вставил
Ответить с цитированием