Показать сообщение отдельно
  #7  
Старый 12.08.2009, 23:42
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 25,952
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 6.

«Ну, и при чём тут «ЕО»? - спросите Вы. «А при том, - отвечу я, - что он к этой книге, показывающей, что математика, лингвистика (Гёдель), картины, графика Эшера и музыка Баха, к примеру, - это явления одного порядка и видят одинаковые свойства мира... Просто говорят о них разным языком, в этой книге есть ещё и его, автора предисловие. вернее, как он называет «Праздничное предисловие автора к русскому изданию книги». Там - обо многом. Но самое интересное он рассказывает в предисловии, как прочёл, уже после сочинения своей замечательной книги, подареный мамой роман «Золотые ворота», написанный индийским автором Викрамом Сетом, аспирантом экономики из Стэнфорда (города, где он вырос) и был поражён, первый раз в жизни увидев роман в стихах. Когда Даглас встретился с Викрамом, тот сказал, что его вдохновил роман в стихах, написанный русским поэтом А.С. Пушкиным, и переведённый английским дипломатом Чарльзом Джонстоном. «ЕО» называется. ? ещё написал он свой роман онегинской строфой. ? снова Даглас был поражён, ибо знал, что такое «ЕО», и был уверен, что единственная ассоциация – это П.?.Чайковский. А оказывается, ещё и роман есть. Автор «Золотых ворот» очень хвалил и даже подарил ему этот английский перевод, который простоял несколько лет, собирая пыль, на полке. А потом он встретил другой перевод – Джеймса Фалена. Сначала возмутился: зачем переводить снова, когда уже есть такой замечательный образец. А ещё через полгода они с женой от нечего делать стали сравнивать эти два перевода. ? скоро убедились, что первый – барахло. А второй – совершенно прелестен.

А тем временем у них появилась бэбиситер – аспирантка кафедры лингвистики ?ндианского универа, такая Марина Эскина из России. С кучей достоинств. (К известному поэту Марине Эскиной отношения не имеющая). ? они захотели поделиться с ней удовольствием, полученным от чтения небольшого романа в стихах, так замечательного переведённого. ? спросили её, слышала ли она когда-нибудь о таком русском поэте XIX века Пушкине, ещё роман в стихах у него есть - «ЕО». «ЕО»? – переспросила Марина. – Я его в школе от начала до конца наизусть знала.

Слово за слово и в конечном счёте Марина стала переводчиком этой самой, давно приводившей её в восторг книги «ГЭБ», а Даглас сначала выучил наизусть по-русски письмо Татьяны, потом ещё и ещё. К 1997 году около 50 строф, а там уже не мог удержаться и стал переводить сам, понятно, научившись для этого понимать русский язык. Последнюю строфу перевёл уже будучи в Питере, на Мойке, в квартире Пушкина.

Даглас Хофштадтер приводит пример своего перевода – 42-ю строфу из 4-й главы (он её выбрал из-за 3-й и 4-й строчек):

? вот уже трещат морозы
? серебрятся средь полей...
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.


? вот как Хофштадтер перевёл это на английский:

Frost’s cracking, too, but still she’s cоzy
Amids the fields’ light silv’ry dust…
(You’re all supposing I’ll write ”rosy”.
As Pushkin did – and so I must!)
Slick as a dance parquet swept nicely...


? т.д. В самом деле, чудное место. Как, впрочем, и предыдущие строфы:

А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
Я вам подробно опишу.
Онегин жил анахоретом:
В седьмом часу вставал он летом
? отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
Певцу Гюльнары подражая,
Сей Геллеспонт переплывал,
Потом свой кофе выпивал,
Плохой журнал перебирая,
? одевался...

Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
? нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
? скуку праздничных затей.

Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит - и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
? в час полуденный в кружок
?х не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.


? после этой строфы, дальше-то... Как вкусно написано!

В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? - поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра тож,
? славно зиму проведешь.

Прямым Онегин Чильд-Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
? после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
?грает с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает ?покреной;
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
? споров, и веселых снов!

Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
? я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Аu я больше не способен;
Au любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
? своенравной, и пустой...
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
?ль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла...
(Люблю я дружеские враки
? дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый...



Часть четвёртая. По мелочи. 2. Природа, погода. Одесса. ? люди, люди, люди...

Я хотел было, не говоря ничего, или лишь вскользь упомянув о знаемых (я этому слову «знаемых» у Пушкина научился: «на голос, знаемый детьми...») со школы, а то и с детсада, строках «Гонимы вешними лучами...» и «Зима!.. Крестьянин, торжествуя...», рассказать о летней Одессе... Это в восьмой главе. Там ещё сначала:

Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса...


А после

А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
? тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
? в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.


А ещё и про дороги рассказать попутно – очень люблю я это место:

Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Современем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
? заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

Теперь у нас дороги плохи...


Сюда ещё Пушкин в качестве примечания добавляет стих Вяземского «Станция», который (и стих, и Вяземский) ему очень нравился (и его на этот кусок вдохновил):

Дороги наши — сад для глаз:
Деревья, с дерном вал, канавы;
Работы много, много славы,
Да жаль, проезда нет подчас.
С деревьев, на часах стоящих,
Проезжим мало барыша;
Дорога, скажешь, хороша —
? вспомнишь стих: для проходящих!
Свободна русская езда
В двух только случаях: когда
Наш Мак-Адам или Мак-Ева
Зима свершит, треща от гнева,
Опустошительный набег,
Путь окует чугуном льдистым,
? запорошит ранний снег
Следы ее песком пушистым.
?ли когда поля проймет
Такая знойная засуха,
Что через лужу может вброд
Пройти, глаза зажмуря, муха.


Однако вернёмся к Пушкину:

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
? тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
?зделье легкое Европы,
Благословляя колеи
? рвы отеческой земли.


Когда-то журнал «ЭКО» СО АНСССР опубликовал мою статью про негативное действие прейскурантов, которые умудряются стимулировать производителей к каким-угодно, порой к весьма разрушительным действиям. Так редактор, отвечающий за выверенность цитат, звонил мне и жаловался, что я, мол, вынудил его дважды прочесть «ЕО», чтобы найти слова, вынесенные мною в эпиграф: «Для виду прейскурант висит...» А впрочем, сказал он: хорошо написано. ?нтересно. Спасибо. Это не про меня. Это про Пушкина. Таки вернёмся к нему снова – в Одессу. Это, конечно, природа, погода. Но и не только... ? даже пожалуй, не главное. Главное, наверное-таки, люди.

Порой дождливою намедни
Я, завернув на скотный двор...
Тьфу! прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!
Таков ли был я, расцветая?
Скажи, фонтан Бахчисарая!
Такие ль мысли мне на ум
Навел твой бесконечный шум,
Когда безмолвно пред тобою
Зарему я воображал
Средь пышных, опустелых зал...
Спустя три года, вслед за мною,
Скитаясь в той же стороне,
Онегин вспомнил обо мне.

Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там все Европой дышит, веет,
Все блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык ?талии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
? грек, и молдаван тяжелый,
? сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.

Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В то время на нее взирал.
Приехав, он прямым поэтом
Пошел бродить с своим лорнетом
Один над морем — и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Все хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавный труд заставил
Младые ветви в знойный день
Давать насильственную тень.

А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
? тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
? в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.

Но уж дробит каменья молот,
? скоро звонкой мостовой
Покроется спасенный город,
Как будто кованой броней.
Однако в сей Одессе влажной
Еще есть недостаток важный;
Чего б вы думали? — воды.
Потребны тяжкие труды...
Что ж? это небольшое горе,
Особенно, когда вино
Без пошлины привезено.
Но солнце южное, но море...
Чего ж вам более, друзья?
Благословенные края!

Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
?ду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркёр выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.

Глядишь — и площадь запестрела.
Все оживилось; здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Дитя расчета и отваги,
?дет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
? что чума? и где пожары?
? нет ли голода, войны
?ли подобной новизны?

Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
?з погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.

Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини,
Европы баловень — Орфей.
Не внемля критике суровой,
Он вечно тот же, вечно новый,
Он звуки льет — они кипят,
Они текут, они горят,
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего аи
Струя и брызги золотые...
Но, господа, позволено ль
С вином равнять dо-rе-mi-sоl?

А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
А prima donna? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоцианка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
? каватине, и мольбам,
? шутке с лестью пополам...
А муж — в углу за нею дремлет,
Впросонках фора закричит,
Зевнет и — снова захрапит.

Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо спит Одесса;
? бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит...

?так, я жил тогда в Одессе...


Господи!.. Уже этот маленький кусочек – про купца:

Дитя расчета и отваги,
?дет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
? что чума? и где пожары?
? нет ли голода, войны
?ли подобной новизны?


А обжорливая младость? А это:

Но, господа, позволено ль
С вином равнять dо-rе-mi-sоl?


Нет, согласитесь, добрый читатель, этот мой любимый «стишок», этот роман можно смаковать бесконечно!..
Ответить с цитированием