Форум Демократического сетевого сообщества  

Вернуться   Форум Демократического сетевого сообщества > Авторские форумы > Владимир Рамм

Ответ
 
Опции темы
  #1  
Старый 11.08.2009, 22:49
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Владимир Рамм: Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья...

Нажмите на изображение для увеличения
Название: Я - середина апреля 2009.1b.JPG
Просмотров: 877
Размер:	14.6 Кб
ID:	457
Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья...

«На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин
в большую поэзию и произвел переполох....»

Абрам Терц

«...ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»
Александр Пушкин

Если Вы думаете, читатель, что речь идёт о некоем произведении, написанном мною под этим самым названием, то я разочарую Вас – я намерен рассказывать Вам об известном сочинении г-на Пушкина А.С., камер-юнкера, погибшего в позапрошлом веке 37 лет от роду. Да Вы, верно, слышали о нём... Просто моя младшая дочь пользуется компьютером, оплаченном когда-то с моей кредитки; и ей понадобилось какое-то новое software, за которое, как оказалось, надо ежегодно платить $25; и она испросила у меня разрешения. А когда заказывала, выяснилось, что там для надёжной идентификации просят выбрать «секретный вопрос» и дать на него не менее «секретный ответ». И вот звонит она мне, докладывает: всё, мол, в порядке, заказала, получила, установила, зарегистрировала... Только знаешь, - говорит, - там понадобилось выбрать от твоего имени секретный вопрос, так я выбрала такой: «Ваша любимая книга?», и ответ: «Евгений Онегин». Правильно? – Конечно, правильно. Я расскажу Вам немножко, читатель, об этой моей любви...

Сюжет не буду пересказывать... Есть у меня подозрение, что Вы знаете сюжет...


Часть первая. Начало. Армия.

В школе... А ничего не было в школе. Проходили. Даты, образы... Энциклопедия русской жизни. «Евгений Онегин» - энциклопедия русской жизни. «Горе от ума» - энциклопедия русской жизни. «Война и мир» - энциклопедия русской жизни. «Мёртвые души» - само собой. Тоска. Ну, сами подумайте... Восьмой класс. И...

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Все это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм
.

Что подросток из этого вынесет?.. Что?.. Может, ещё предыдущую строфу добавить?

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

Кто жил и мыслил,..


Что лучше стало? Более к возрасту этому восьмикласснику подходит?.. Что он поймёт? О жизни что поймёт?... Это у Достоевского «Подросток» - это кто? - Взрослый человек. Это у Пушкина - что Онегин:

...Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Все, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, -
Все украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет...


что Ленский:

...От хладного разврата света
Еще увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Еще пленяли юный ум.
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.

Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нем рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гете
Их поэтическим огнем
Душа воспламенилась в нем;
И муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.

Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных.
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слезы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.


В 18 лет... Что тот, что другой, - уже зрелые люди... А подростки советского времени с его (времени этого) неуёмным патернализмом!.. Куда там! Они в 25-30 детьми остаются... Злыми, может быть,.. хитрыми, ладно... циничными, отвязанными... Но чаще всего совершенно безответственными... Ещё!.. А в 18-то!.. А ежели ещё раньше? Если в 8-м классе?.. Из школы некоторую память о Белинском вынес – для сочинений надо было почитать... Впечатление осталось, что, мол, похоже, интересно... Что Пушкин – это интересно... Я уже когда в институте учился, курсе на втором взялся почитать ЕО – и правда, интересно. Кое-что даже здорово! Ну, потом больше про жизнь узнавал, больше смысла улавливал... И ещё... Я летом раза 2-3 вожатым в лагере работал. Пробовал там восьмикласникам будущим (в рамках летнего чтения) почитать (по книжке, конечно!) – не реагируют. Только в таких местах как вот это:

Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки... Грустный, охладелый,
Я все их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Когда ж и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы и похвал,
И край отцов, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет,
Как на лугах ваш легкий след.

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя...
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы... как ножки их...


В таких местах они хихикают. И всё. Не для них это. Нет, не подумайте, что это брюзжание моё по поводу «нынешней молодёжи» или что-либо подобное... Просто не писал Александр Сергеич для детей. Не пи-сал. Он писал для взрослых. И «Рыбака и рыбку» и «Попа и работника его Балду»... И Ершов, между прочим, Пётр Ершов своего «Конька-горбунка» для взрослых написал. Я его большими кусками цитировал с удовольствием в лекциях и в статьях про экономику. Лев Толстой писал для детей. А Пушкин – нет. Видел я однажды в кино (с одной из дочерей ходил) «Сказку о царе Салтане», где пушкинский текст роздан персонажам... впечатление кошмара!.. Ещё и сейчас...

...Потом армия. Мурманск. Математика моя никому не нужна. Но у меня есть другие достоинства. Главное – вертикальный стеклянный планшет 2 х 2 метра с картой Кольского полуострова и подсветкой в ребро – насквозь ничего не видно. И я достаю в любое место этого планшета! А когда выяснилось – в виду того, что я чертёжник (это моя первая работа по найму) и могу на большой скорости писать на стекле зеркальные буквы и цифры справа-налево (идентификация, скорость, высота), поспевая за скороговоркой в наушниках, могу вести плавные траектории летящих самолётов и даже успеваю эти самолёты рисовать!.. Оказалось что я - хороший планшетист. Старший. А там и звание: не рядовой – ефрейтор! Не жалкие 3 руб. 80 коп в месяц! А целых 4.80!.. Там в своём закуте за планшетом провёл я едва ли не лучшие часы своей жизни... Подобно пушкинскому

И far nientе мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?..


И я за своим планшетом... пост двухсменный (круглосуточный), два раза по шесть часов. Воздушная обстановка становится активной полтора часа в сутки... А то и час. Как в пожарной команде. Только ты один, а не в команде! Я переписывался с 34 респондентами, я читал огромное количество толстых журналов, я прочёл несколько книг по математике... Да что там! Я узнал о существовании такой дисциплины «вычислительная математика», прочёл несколько книг и вознамерился поступить по этой специальности в аспирантуру, однако... Но это уже другая история. Самое основное: я мог позволить себе учить стихи... Когда в увольнении я обнаружил мурманский клуб любителей поэзии, пришёл туда и с ужасом увидел, что они там читают друг другу стихи по книжке... Ещё и сбиваясь... О, Боже!.. Давайте, я вам к следующей встрече подготовлю программу на полтора часа... и, конечно, буду рассказывать наизусть... Кого?.. Кого вы выберете?.. Я там Гудзенко читал, Уткина (включая «Повесть о рыжем Мотеле» и «Милое детство»), Багрицкого, Маяковского и ещё... не помню уже сейчас. Я и до того в институте это делал с удовольствием и даже... Нет, о Твардовском это опять в сторону.. В другой раз... Главное – я почитал ещё и увидел, что могу, хватит у меня сил и возможностей «Онегина» запомнить... Я, знаете, читатель, рассказывая, цитирую Вам роман и случается повторяю цитаты порой целыми строфами... Пусть это не смущает Вас, ладно?.. Мы же на интернете и болтовня про сбережение бумаги и лесов тут не очень-то и уместна... А повторение... Вас же не расстраивает, когда Вы слушаете песню, и там припев повторяется, хотя Вы его уже слышали... Не расстраивает?.. И в конце-то концов, я Вам не столько о романе рассказываю (другие книги для этого читайте: хоть предисловия, хоть учебники!). Не столько о романе, сколько о своей любви... Что уж тут пенять-то? Не трактат, небось!..

Да!.. Чтоб не забыть. Почему я про Белинского-то вспомнил? Когда у меня второй год пошёл в армии, сержантом моим стал такой Толя Шибанов, мариец по национальности. Очень красивый парень. Вольнонаёмные девчонки так вокруг него и вились. У нас койки были рядом и мы разговаривали о разном. Он был старше по званию, а я по возрасту. Он «старик», а я зато – секретарь бюро комсомола, он же член этого бюро. На равных, короче. Без проблем. И вот я ему как-то про Онегина что-то рассказал, а потом взял и прочёл страничку из Белинского (про Онегина же!). А вечером – я на дежурство – за планшет. А он повёл караул на сопку (начальником караула). Назавтра вечером встречаемся, наши питерские, и оказывается: он никому там спокойно «бодрствовать» не давал (в карауле три «позиции»: на посту, отдыхает и бодрствует) – весь день читал им вслух Белинского – о Пушкине.

Последний раз редактировалось VladRamm; 15.09.2011 в 16:02.
Ответить с цитированием
  #2  
Старый 11.08.2009, 23:46
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 1.

Но, вернёмся к роману... Когда после армии в ДК им.Ленсовета я попал в студию, то там режиссёр, когда приходил кто-то новенький, спрашивал: Ну, какие у Вас любимые стихи? Читайте. Наизусть, конечно. А у меня именно «Евгений Онегин» оказался любимым стишком. Нет, в студии я его не читал; что-то другое было. Там я, помню, подготовил рассказ Карела Чапека (очень его люблю) «Дым», прочёл было, а режиссёр (он в Ленкоме работал) послушал, подумал и сказал: «Нет, нельзя Вас выпускать. Я выпущу, а меня не только с работы здесь в ДК выгонят, меня из театра выгонят». Очень антисоветское произведение получилось (Чапек умер в 40-м)... Оно и сейчас, знаете ли...

«...но они, те, другие, не дали бы мне говорить, и я ушёл бы посрамлённый. Вот то-то и оно: как часто мы смотрим, в какую сторону тянется дым, вместо того, чтоб поинтересоваться, откуда дует ветер!»...

Вернёмся. Запомнил я роман. Весь запомнил. 5 часов 40 минут. А меня к этому времени повысили в должности. Я был раньше, до того что планшетистом, помните, ещё и секретарём бюро ВЛКСМ батареи. И вот меня поставили на новую должность: инструктор полка по комсомолу... Лафа за планшетом кончилась, хотя довольствие возросло аж до 10 руб. 80 коп.! И я получил, единственный из срочнослужащих, свободный выход в город! В любое время. А у нас тогда эксперимент проводился: девиц в армию призвали (может, израильский опыт перенимали, может, другое что... только маты внизу в спортзале каждое утро в куче оказывались – а меня это касалось, потому что я ещё секцию по самбо вёл 2 раза в неделю). Призвали их, и вот я еду на поезде в Архангельск... какие-то сборы комсомольские... Неважно. Но еду вдвоём. Со мною ещё от этих девиц-военнослужащих их комсорг едет, тоже какую-то накачку получать по своей линии. Какая-то наполовину грузинка... Не дурна... Как зовут не помню. Пусть - Тамара. А я только недавно запомнил весь текст онегинский. И чего мне хочется со страшной силой?.. Правильно! Читать его кому-нибудь... И, как Пушкин-то говорил:

...Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу...


И вот я, оставшись с нею наедине в купе, не стал немедленно «склонять её к сожительству», чего она , возможно, от меня ожидала... А может, там, вообще, не купе было, а просто вагон пустой... Не помню... Вместо этого я, испросив разрешения, начал читать ей роман наизусть... Тамара слушала внимательно... около часа... Путь-то не близкий! А потом сказала: «Да, я знаю. Это - Есенин». «Ну, - говорю, - не совсем. Это, вообще-то, Пушкин». «Да, - отвечает, - я знаю, что Пушкин. Но это ведь он о Есенине писал»...


Часть вторая. Жемчужины ожерелья. Халтура.

Некоторое время назад вывесил я в интернете свою статью под названием «Зачем?..» (кому интересно - прочтите!) с подзаголовком «Начитавшись Хосе Ортеги-и-Гассета». До того, как я прочёл его "Мысли о романе" мне эта его идея... не то чтобы приходила в голову... Было какое-то ощущение... Но когда прочёл, всё стало на место. В конце той статьи я писал, что, мол, хотел бы закончить свои заметки словами мудрого испанца: "...приключение, или сюжет, только предлог, своего рода нить, на которую нанизаны жемчужины ожерелья. Нам ещё предстоит в своё время убедиться: такая нить совершенно необходима..."

Именно в этом и прелесть романа... Я говорю не о романе вообще, а именно о «Евгении Онегине». Сюжет его - это только предлог Пушкину поговорить с читателем, высказать свои суждения о жизни, о людях, об обществе, о прекрасном... И причём!.. Какие мысли!.. Господи!..Я тут недавно разговорился с одним... как я про него на одном литературном сайте прочёл: «лучшим русскоязычным поэтом... Японии». Я было сказал ему: «Смотри! Мы с тобой уже почти в два раза старше, чем был Пушкин, когда умер, и...» - собрался я продолжить, но он перебив меня, закончил начатую фразу: «...и в сто раз глупее!». И ведь это правда! Вроде мог бы набраться собственного опыта, собственной «мудрости»... Но нет, именно пушкинские слова по-прежнему «освещают» для меня... не его Пушкина, а мою собственную реальность. Помните?

Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.

А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит... как родной!

Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они...
Итак, дай бог им долги дни!

Зато любовь красавиц нежных
Надежней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так. Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток...
А милый пол, как пух, легок.
К тому ж и мнения супруга
Для добродетельной жены
Всегда почтенны быть должны;
Так ваша верная подруга
Бывает вмиг увлечена:
Любовью шутит сатана.

Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы про нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель,
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Предмет достойный: ничего
Любезней, верно, нет его.


Это моё самое любимое место в романе... И вся последняя строфа... Горько... Но так и есть... И оборот в первой:

Уж эти мне друзья, друзья!

Это же надо так завернуть!... По-современному, кавычки нужны бы для первых друзей... Но и так неплохо... А это?.. Чудное славное общество, окружавшее, скажем, Ленского... проще говоря, пустыня...

В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры;
Бежал он их беседы шумной.
Их разговор благоразумный
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
Конечно, не блистал ни чувством,
Ни поэтическим огнем,
Ни остротою, ни умом,
Ни общежития искусством;
Но разговор их милых жен
Гораздо меньше был умен.


Сколь часто именно эта оценка успокаивает меня где-нибудь в гостях (на каком-нибудь нелепом дне рождения) и помогает оценить прелесть одиночества! Что же касается первого куска... «Вы согласитесь, мой читатель...», то я, видать, столь много и с таким удовольствием его повторял, что моя средняя дочь подготовила и понесла его на экзамен (на конкурс) в театральный институт (где, правда, дальше второго тура не продвинулась... И слава Богу!).
А это в конце... На балу у Татьяны...

Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.


Это мне бы хотелось быть таким стариком... Но и всё описание общества там на балу... Снова и снова... Примеривать к тому, что я вижу вокруг, да и встречаю на форумах... На том же форуме ЕЖа, к примеру...

Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.

Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.

Тут был на эпиграммы падкий,
На все сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену...

Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Рriest, твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залетный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.


Это, да и многое другое – настоящие жемчужины. И именно они-то и важны для А.С. Для них он роман написал. Не сюжет, а именно это для него было главным. И когда я вижу в тексте некоторые... халтурные места, то они только радуют меня... И радости этой тоже он, Пушкин, научил меня:

Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.


Всё это место перед тем, как показывать «перевод» письма Татьяны, Пушкин там говорит:

Не дай мне бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я... какое дело мне?
Я верен буду старине.

Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи...


всё это не о терпимости к неточностям мне говорит, а о прелести этих неточностей... И, когда я читаю у него

Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним,


я понимаю, что ему, А.С., просто не терпится, хотя он и говорит:

Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!


не терпится ему перейти к основному тексту, к этому:

Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошел
И молвил: "Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел...


И когда он про Ленского высказывает два противоположных утверждения... Сначала говорит, мол,

Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.


Это когда ещё (перед этим), помните?

Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай деревенский;
Все дочек прочили своих
За полурусского соседа;
Взойдет ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой;
Зовут соседа к самовару,
А Дуня разливает чай;
Ей шепчут: "Дуня, примечай!"
Потом приносят и гитару:
И запищит она (бог мой!):
Приди в чертог ко мне златой!..


А потом, позже оказывается

Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели,
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена...
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.


Так всё-таки - стремился Ленский найти счастье в браке или отнюдь?.. Так спросит строгий критик, добивающийся определённости... Про которого Пушкин в другом месте (не в романе) писал:

румяный критик мой, насмешник толстопузый...

А я скажу: да, плевать! И то и другое прекрасно написано; и то и другое – жемчужины поэзии... А то, что они не подходят друг к другу... Ну, и пусть не подходят!..

Ещё много можно поразительных пушкинских суждений приводить... Именно глубиной этих суждений, именно мудростью восхищает меня Александр Сергеич...


Часть третья. Профанация. Пошлость. 1.

Я говорю про произведение с этим самым названием: «Евгений Онегин». Пётр Ильич Чайковский – великий композитор. Не «был великим композитором», а и посейчас есть. Я мог бы в этом усомниться... Всё-таки квалификация у меня крошечная, я даже не меломан. Можно было полагать, что слава его в России (когда я там жил) – это такая «местная» слава, а в мире... Как про многих художников русских не знает широкая публика... Но нет! Здесь в Америке - Пётр Ильич едва ли не самый более всех исполняемый композитор. Во всяком случае по радио, на волне «классической музыки». И оперу «Евгений Онегин» знаменитые американские певцы исполняют на «иностранском» языке (по-русски) со вкусом и с прекрасным... вокалом. И спросом это пользуется, и диски раскупаются с музыкой Чайковского... Не-е... Великий композитор!.. Кто бы говорил!

Ну, великий... Но ведь никто не говорит, что это значит, будто он и шахматы хорошо играл! Или, там, в водное поло! Никто не думает, что раз великий композитор, то и многозначные числа в уме спокойно может перемножать!..

Ну, вот написали Пётр Ильич с Модестом Ильичём либретто, а к нему музыку хорошую... Никто не говорит, будто плохую!.. Опера получилась. «Евгений Онегин» называется. По мотивам, мол...

Но, честно вам скажу: по мне так, не надо было им этого делать! Либретто этого не надо было писать!.. Я два сравнения приведу – понятно будет. Сначала – совсем простое сравнение – с «Золотым ключиком», А.Н.Толстого. Даже не с «Пиноккио» исходным, а с «Золотым ключиком»... Мало людей, по-русски разговаривающих, найдётся, кто этого произведения не знает. А оригинал, этого самого «Пиноккио», гораздо меньше народу прочло в русском переводе! А ведь оригинал и глубже, и умнее, и больше на общечеловеческое, а не на классово-пролетарское ориентирован!.. А вот поди ж ты! И Никитины песни написали замечательные... Про «Ключик»... Но я не об этом, хотя и это может проиллюстрировать то, что я хочу сказать.

Там, помните, дверца была, ведущая в чудесную страну... Что там изобразил автор в качестве чудесной страны – неважно!.. Я про идею говорю... И была эта дверца занавешена картиной с нарисованным на холсте очагом: поленья полыхают, огонь весёленький, варится в котелке что-то вкусное, пар... Хорошая картина. Только главное-то в ней было то, что она замаскировывала дверцу, что она скрывала вход в чудесную страну, отвлекала от неё... Вроде как наркотик или, там, алкоголь!.. А теперь представьте, что эта картина хороша... Мастерски нарисована! Шедевр живописи, можно сказать! Да кому придёт в голову срывать её и смотреть, что там за нею?! Кому придёт в голову протыкать её носом?!.. Разве что какому-нибудь Буратино, мало что понимающим в живописи!.. Вот я и ощущаю себя этаким Буратино!.. Я согласен с тем, что картина замечательная. Великая. Шедевр. Но для меня, знаете, может оттого лишь, что я дилетант, а то и профан, важнее то, что за нею. А за нею - чудесная страна!.. Дверь в чудесную страну.

И ещё одно сравнение. В начале второй части я ссылался на слова Хосе Ортеги-и-Гассета в его "Мыслях о романе": "...приключение, или сюжет, только предлог, своего рода нить, на которую нанизаны жемчужины ожерелья. Нам ещё предстоит в своё время убедиться: такая нить совершенно необходима..."

Такая нить необходима. Но у меня впечатление, что Пётр Ильич взял эту нить, стряхнул с неё все эти ненужные и только мешающие жемчужины ожерелья, расцветил, добавил блеску к этой нити и... теперь все любуются: «Ах, какие Пушкин с Чайковским-то молодцы!..»

Добавление от 30 мая 2012 года. Встретил сегодня на Гранях.ру статью Дм.Шушарина "Драмочные условия", и наткнулся там на слова, что заставили меня аж подпрыгнуть на стуле! Я-то подозревал, что это я один во всём мире не восторгаюсь бессмертной оперой П.И.Чайковского! А оказывается, есть вполне вменяемые люди, что воспринимают эту оперу аналогично и ясно говорят об «издевательствах братьев Чайковских над творениями "нашего всего"»! Отрывочек приведу:

Цитата:
...вытеснение из общественного внимания культурных явлений иного порядка и уровня, осмысление которых привело бы общество к более глубокому пониманию истории и современности. Пример тому - фильм Владимира Мирзоева "Борис Годунов", загнанный в интернет-прокат.

Боюсь, что постановка одноименной оперы в Мариинке, где использован тот же прием, что и в фильме, - современные декорации, костюмы, ОМОН на сцене, - окончательно отвлечет внимание от экранизации. Опера и пушкинский текст (а также его сценические и кинематографические интерпретации) - разные произведения. Хотя до издевательств братьев Чайковских над творениями "нашего всего" опере Мусоргского далеко, уже одно то, что она именуется "народная музыкальная драма", сильно отличает ее от пушкинского текста.

При советской власти возник некий перепад между вульгарными трактовками пушкинского наследия и тем, как его понимали читавшие хотя бы Эйдельмана с Лотманом, - называю двух популяризаторов-просветителей, но есть множество других славных имен. И были еще хорошие учителя литературы в школах. Некоторым везло.

Поэтому наравне с революционным и народолюбивым Пушкиным бытовали и представления о его весьма сложных и всю его жизнь эволюционировавших взглядах на историю, общество, власть, политику. И на так называемый народ, о котором, вопреки многим пустым штампам, в "Борисе Годунове" говорится не так уж много и не так уж лестно. И до сих пор нет ясности, считать ли последнюю ремарку пушкинской или принадлежащей Жуковскому.

Мирзоев дал свой ответ на этот вопрос. Он совместил оба финала. И "Да здравствует царь Димитрий Иоаннович!", и "Народ безмолвствует". Причем славит царя-самозванца собственно народ - пьянчужки, смотрящие телевизор за столом. А интеллигенты молча выключают зомбоящик, не объединяющий людей, а отчуждающий их друг от друга и от власти...
Конец добавления от 30.05.2012.

А ведь «Евгений Онегин» - это роман, и как Ортега говорил, сюжет романа обычно ничего особенного из себя не представляет. Тем более, что либретто оперы – это, если всерьёз говорить, просто-напросто профанация... А в некоторых местах не профанация даже, а пошлость. Для меня самым характерным подтверждением этого служит ария Гремина, татьяниного мужа.

Любви все возрасты покорны
Её порывы благотворны
И убелённому...


Господи! Даже первая строчка и рифма сохранены!.. А дальше... Дальше – муляж! О чём Пушкин-то говорит (кстати, не только не делая татьяниного мужа заметным действующим лицом, но даже не называя его по имени!

А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
- Взгляни налево поскорей. -
"Налево? где? что там такое?"
- Ну, что бы ни было, гляди...
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое...
Вот отошел... вот боком стал... -
"Кто? толстый этот генерал?"


Помните? Это конец 7-й главы). Но суть-то пушкинских слов, мысль-то его прямо противоположна той, что Пётр Ильич вложил в уста Гремина! Вот о чём А.С. говорит:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют -
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.


И чтобы ни у кого не осталось ни малейшего сомнения... Речь идёт здесь именно о Евгении (напомню, возраст поздний и бесплодный – это ему 26 лет!). Эти пушкинские рассуждения о любви, они предшествуют появлению онегинского письма:

Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.

Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет -
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет - и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.

А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной,
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.


Ну, и что получается, если это всё выбросить «за ненадобностью»?..

Вернёмся однако к Гремину. Дальше-то что там у братьев Чайковских?..

Онегин! Я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла,
Она явилась и зажгла...


Ну, не могу этого слушать! Уже первые строчки: «Онегин! Я скрывать не стану: безумно я люблю Татьяну!»..

Слушайте! Это же глупости!.. Ну, ладно.. Может, у него такая любовь... Но он, наверное, старше Онегина (про которого «но в возраст поздний и бесплодный»). И такая манера поведения... кстати, с Онегиным-то не виделся насколько лет!.. Такая манера ещё туда-сюда Ленскому бы подошла: Без малого в осьмнадцать лет... Помните, Ленский, вернувшийся из гостей, с Онегиным разговаривает (люблю это место очень!):

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла...
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый... Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!... Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот... какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван.

"Я?" - Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.


Вот это самое:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый... Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!...


Вот Ленский мог бы сказать: «Онегин! Я скрывать не стану: безумно я люблю Ольгу!» Он только про неё и говорил непрерывно!.. И как говорил! "Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь! Что за душа!..." (хотя, между нами говоря, никакой там души и рядом не лежало!)... Я вспомнил, что примерно такое "объяснение в любви" Ю.Ким вложил в уста министра-администратора из "Обыкновенного чуда"... Помните?.. Незабываемый Андрей Миронов: "Зубки жемчуг, а губки коралл! Хороши также грудь и улыбка..." Но это так, в сторону... Ленский мог этак вот выразиться. А Гремин – не мог! Он не влюблённый мальчик! А это: Тоскливо жизнь моя текла... Он, на минуточку, князь, боевой генерал, причём достаточно молодой, хотя и толстый... И свету вовсе не чуждый и не уставший от жизни, света и красавиц, как Онегин, покинувший в своё время столицу... Не-е-е... Глупости!..

Последний раз редактировалось VladRamm; 31.05.2012 в 07:27. Причина: Про министра-администратора вспомнил. Дополнение вставил
Ответить с цитированием
  #3  
Старый 12.08.2009, 05:28
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 2.

А Ленский!.. Но о Ленском можно много говорить... И стоит, определённо стоит сказать! И о нём и об Ольге!.. Как Пётр Ильич всё тут... Таки опошлил... Другого слова не подобрать... Но прежде о другом герое. О герое, которого создатель бессмертной оперы вообще «вычеркнул из списка», а Пушкин-то считал самым главным... Про что А.С. писал?.. Я не спрашиваю, зачем... я весьма неодобрительно отношусь к такому вопросу. Касательно искусства. Но... Что мучило Пушкина, что не давало ему жить спокойно, пока он не выплеснет на бумагу свою боль, свою горечь, своё раздражение, переходящее порою в бешенство... Что в конце концов убило его?.. Не надо преувеличивать роль Дантеса!.. Таких дантесов всегда найдётся достаточно – 10 копеек пучок! Нет, не Онегин – главная печаль и забота Пушкина... Главное – это общество, окружающее человека, можно сказать, думающего, разумного (хотите по-латыни? или обойдёмся?).. Не надо только говорить «лишнего человека» и образ разбирать... Об обществе А.С. говорит много... Не только в романе, но и всю жизнь, до самой смерти... Мы ещё вернёмся к этим его разговорам...

Но про дуэль и, главное, про дни, недели... Может, даже месяцы перед дуэлью хотелось бы немного сказать сейчас. Конец 1836 года... Это и «Памятник»... Не буду напоминать – его в школе учат, и уже, пожалуй, «разменяли на фантики». Но это ещё и (ИЗ ПИНДЕМОНТИ):

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова 1
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...

1 Hamlet.


Как про сегодня!.. А на днях наткнулся я на короткую рецензию новой книги Ю.Корякина и там отрывок под названием «Пушкин и есть наше Возрождение» (Из дневника 1998 года)

Цитата:
...Нашего Пушкина унижали камер-юнкерством, а когда он умер и произошло невиданное, небывалое, неслыханное паломничество к гробу его, то кто-то там, наверху, совершенно искренне был потрясен: даже не генерал, а как хоронят.

Но я не об этом. Я именно о самосознании, самочувствовании, о беспримерной реальной роли художника.

Не помню, кто сказал: «Пушкин и есть все наше Возрождение, весь наш Ренессанс»... Все-таки — не совсем точно. Потому что подразумевается: единственное воплощение.

Да, первая личность на Руси, действительно полнокровная, действительно гармоничная был, конечно, Пушкин... Это он сказал себе о себе, о художнике: «Ты — царь, живи один». Это он посмел сказать о своем Памятнике: «Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа».

Это он написал в письме, зная, что письмо будет прочитано Бенкендорфом и царем, повторив слова «а шутом не буду не токмо у царя земного, но и у небесного». Это он осмелился чувствовать, сознавать, поступать так: «Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?».

Факт ведь поразительный, факт ведь всем известный, но, может быть, еще серьезно не продуманный: личность на Руси родилась как художник. Тут ведь какая-то специфика так называемой «русскости». (Но: факт амбивалентный, противоречивый, плюс-минусный...)

Да, у последующих — Тургенева, Достоевского, Гоголя, Толстого, Чехова... — не было пушкинской цельности, гармоничности, пушкинского полнокровия.

Но пушкинское самочувствование, пушкинское самосознание, самодостоинство художника пушкинское унаследовали они все. И только благодаря этому сыграли свою беспримерную в истории литературы роль. И закономерно, что о Толстом (еще живом) сказано было: есть царь в столице, а есть царь в Ясной Поляне... Действительно: «Вознесся выше он...»

Пушкин — рождение личности на Руси как личности художника. Цельный человек не может не быть художником. Когда Достоевский хочет «найти человека в человеке» — это означает найти в нем художника. По Новому Завету величайший грех человека — потеря в себе художника, и величайшее наказание — лишить человека дара художника. После Пушкина у всех наших гениев литературы какой-то флюс…
И ещё об одном произведении Пушкина хочу напомнить... Как-то на одном из форумов (уж года три тому) зашёл разговор о «Тайных записках А. С. Пушкина 1836-1837». И после появления от одного из участников сообщения с таким вот текстом:

Цитата:
...Да дело не в том, был Пушкин "ходок", или нет...
Меня не это заставляет усомниться в подлинности "Записок". Сильно сомневаюсь в том, что Пушкин, прекрасно понимавший, что после его смерти все бумаги будут опечатаны и тщательно изучены, мог оставлять компрометирующий его и дам высшего света материал...
Я ответил; и Вам этот ответ свой хочу повторить:

Цитата:
Боюсь, Вы не совсем правы. Он умирал не от затяжной болезни, а после дуэли - мог и не задуматься об этом. А компрометирующий его и дам высшего света материал... Господи! Да он в этот же день, когда написал "Я помню чудное мгновенье", письмо отправил своему другу (не помню сейчас, кому) со словами, что был, мол, сегодня у этой поблядушки Керн и хорошо её поимел! Как следует, мол, отжарил! В тот же день! Бог с ним с человеком!.. Стихи-то остались!

Здесь на крошечном пространстве по крайней мере две отдельные темы обозначились: сам объект («Тайные записки...») и подлиный или предполагаемый автор (А.С.П.)...

Первое. Возможно, это апокриф. Возможно. Но апокриф, опирающийся на представление о том, что за личность в аспектах, касающихся самых интимных вещей, был А.С. Представление, сдаётся мне, правдоподобное. Может, моё отношение к апокрифам, подделкам, копиям и т.п. покажется остальным нелепым., но я спокойно к этим делам отношусь. Другие потащатся черте куда, чтобы подлиник посмотреть, а я от хорошей копии или репродукции (но хорошей: размер, цвета, печать) могу кайф словить. И пьесы, например: хорошее исполнение – это хорошо, конечно; но я и от текста, если сочинение стоящее, могу огромное удовольствие получить. А плохое исполнение, или, вообще, профанация только настроение испортят. Так что пусть апокриф даже – не суть... И переживания, связанные с некоторой холодностью Натальи Николавны (это же конец 36-го года!) меня заставили вновь загрустить о судьбе поэта, которого я очень люблю. После «Записок» более понятной и правдоподобной показалась мне известная версия о том, что Пушкин искал смерти... Не Дантес, так другой бы нашёлся... А убил бы он этого Дантеса на хер на этой дуэли, так следующую начал бы немедля искать... Но, может, это и не апокриф. Может, это и не апокриф, а подлинные его записки... И тут снова рассуждения – это, правда, с ним было или он всё выдумал? Или хотя бы многое выдумал?.. Да у А.С. воображение было, как в «Ширли-мырли» Ефремов говорил: дай Бог каждому! Вполне мог сочинить что-нибудь этакое, чтобы выплеснуть (хоть на бумагу!) то, что его терзает... С него сталось бы! Но! НО!!! Это же Тайные записки... Тайные!.. Если он и писал их, да ещё по-французски, да ещё прятал от чужих глаз, то определённо не собирался не только что публиковать, но и показывать кому бы то ни было! А зачем писал, спросите? А чтоб душа перестала болеть, чтоб полегчало хоть чуть-чуть... Это нормальное дело. Я когда еду на машине на большой скорости и вдруг меня какой-нибудь говнюк подрезает, я хоть и один в машине, обязательно громко вспомню его матушку и даже грубо выскажусь (хотя это уж точно дежавю) о своих интимных с ней отношениях. Зачем? А чтоб напряжение снять... Вот. И раз тайные, то сдаётся мне что публиковать такие записки подло. Пушкин был не только поэт, но и человек. И туалет, наверное, посещал не только, чтоб ногти пошлифовать. И можно было бы, наверное, фотоальбом выпустить (ну, не знаю, может, не фото-, а карандашных набросков) под названием «Пушкин какает», чтобы, мол, ещё лучше раскрыть образ великого поэта! Может спрос и был бы. Но, по-моему, это было бы подлостью. А сейчас книги Пушкина выпускают с эротическими (нет, не порнографическими, а именно, эротическими) рисунками через страницу... В Твери, по-моему, такие книги его и Лермонтова запретили... И шума отголоски я слышал: сволочи! Пушкина запрещают! Если поэт пишет потрясающие стихи, что за интерес подсматривать за ним в туалете или через замочную скважину?! А?..

Второе. Теперь о Пушкине... Это легче. Много написано, сказано... А в связи с этими записками, если только добавить... Отношение человека А.С. к прекрасному полу трудно сопоставить с отношением поэта А.С. к этому же предмету. Может помните, что он до брака с Н.Н. говорил? У меня, мол, «нет детей - только выблядки!»... Я уж не знаю, как людям было рядом с ним находиться и тесно общаться. Поневоле подумаешь, что прав И.Бродский, когда говорит: "Это язык говорит голосом поэта". Верно, как с открытым огнём рядом: тепло, приятно, но в середину лезть... Как-то отделяли люди поэта от человека. А с другой стороны сколько дерьма вокруг него было - как выдержать?! Может, он спасался таким образом (как в "Записках"), а то бы не выдержал. Что-нибудь по-Фрейду...
Кстати, о выблядках... Читал где-то о вылавливании и расстреле пушкинистов, которые обнаружили, что у Троцкого был точно такой же тик правого глаза, как у Пушкина (а это, мол, как дактилоскопия), т.е. Троцкий, мол, сын одного из таких выблядков. Так их (пушкинистов) отстреливали на всякий случай, чтоб лишнего не мололи. Но мне нравится подход В.Маяковского: "Я поэт. Этим и интересен." И пушкинские жизненые перепитии... Бог с ними! Вот поэзия - это да!

Я когда совсем маленький был помню, огорчался, что родился в августе, а Пушкина убили в январе - несколько месяцев не застал... И потом только узнал, что ещё и 100 лет...

Это я про отношение Пушкина к обществу говорил. А про отношение «общества к нему»... Я тут как-то диалог сочинил о разговоре Петра Андреевича Вяземского со своею женою.

На всякий случай напомню, (из энциклопедии)...

Вяземский родился на 7 лет раньше, а умер – на 41 год позже Пушкина - князь, русский поэт, литературный критик... В 1812 вступил в ополчение; участвовал в Бородинском сражении. После окончания Отечественной войны 1812 общался с будущими декабристами. Был отстранён от службы за оппозиционные настроения. Сатира «Русский бог» (1828), опубликованная А. И. Герценом в Лондоне (1854), направлена против царской бюрократии. Позднее был близок к царскому двору. В 1856—58 возглавлял цензуру. Вяземский — друг А. С. Пушкина, сотрудничал вместе с ним в «Литературной газете» и «Современнике». Итак – диалог:

«Петруша! Ты знаешь, я не хотела тебе говорить... Но это же переходит всякие границы! Вчера, когда мы с тобой были в театре, я в антракте разговорилась с княгиней К. И так расстроилась, так расстроилась! – А в чём дело, дорогая? – Да опять этот твой Александр! Ты же принимал в нём такое участие, я помню... И он тоже вроде бы называл тебя своим другом! – И что же, душа моя? – Что? А то, что он ведёт себя совершенно невозможно! Вот недавно на Жоржа набросился чуть не с кулаками! Жорж... Да ты же знаешь, дорогой, это милейший, симпатичнейший человек. Красивый, высокий, остроумный! Дамы... Весь свет от него просто без ума!..Сам подумай: не только красив, но и богат!.. Барон Геккерн, говорят...Ну, наверное, это просто сплетни... А этот твой Александр ему просто завидует! Маленький какой-то, некрасивый... Ногти! Ты видел его ногти?!.. Ужас!.. И камер-юнкер! В его-то годы!.. Знаешь, что про него говорят? И про Наташу... Наталью Николавну?.. Нет, я не буду повторять сплетен! Но он же мало того, что эпиграмму на бедного Жоржа какую-то неприличную написал!.. Он же его на дуэль вызвал!.. А ведь они практически близкие родственники! Да я тебе не сказала!.. Забыла, прости, родной! Жорж женится 10 января и мы приглашены! На Катеньке, на Катерине Николавне Гончаровой, наташиной сестре... Ну, и что же что дурнушка... Зато там любовь настоящая, хотя поговаривают... Нет, нет, я не буду повторять, хотя это и интересно... Ну, почему этот Александр не научился вести себя в обществе прилично?!.. Вроде уже не мальчик!.. А что себе позволяет?!.. То, что он сочиняет, вовсе не даёт ему права!.. Ты тоже сочиняешь и даже – известный поэт, но кто про тебя худое слово скажет? И даже сам государь недавно, мне говорили... А он!?.. Скандалы! Одни скандалы!.. Дуэль!.. Боже!!.. А если он ранит Жоржа?!.. Или, чего доброго, убьёт!.. По-правде говоря, милый, я даже стыжусь знакомства с ними... Ну, с Наташей ещё туда сюда... Хотя как она может с таким мужем жить, уму непостижимо! Но их же не разделить... «Муж и жена...» В общем... Я хотела тебе сказать, чтобы ты распорядился, милый... Только не сердись!.. Чтобы ты распорядился не принимать их у нас более... А то перед людьми стыдно!.. Прости меня!.. Я всего лишь женщина! Сколько я могу выдержать?! И я не хочу, чтобы тень от безобразного поведения этого Александра падала бы на тебя, как на его старого друга и покровителя, на наш княжеский род... – Ты знаешь, любовь моя!.. Я сам об этом думал последние недели; тебя только не хотел огорчать... Решено: я закрываю свое лицо и отвращаю его от дома Пушкиных...»

Навеяно это лотмановским отрывком:

Цитата:
Друзья с ужасом, враги со злорадством наблюдали, как Пушкин все сильнее оказывался запутанным в сети интриг и сплетен, как его имя все прочнее соединялось с порочащими слухами, как грязь пересудов заливала его дом. Даже старый друг Вяземский сказал за несколько дней до дуэли, что он "закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных". Пушкин разом разорвал все путы. Миг дуэли был его торжеством: он показал, что с ним "шутить накладно" * что только жизнь и смерть по ценности соизмеримы со святыней его семейного очага. Вместо легкого водевиля, в котором собирались участвовать светские сплетники и молодые шалопаи из "веселой банды" золотой молодежи, он вытащил их на сцену трагедии, при безжалостном свете которой сделалось очевидным их ничтожество пигмеев.
Звёздочка (* - шутить накладно) здесь, отсылает к словам Поэта о М.Ломоносове... Тоже весьма показательным... Пушкин, по моему убеждению, не потому так себя вёл, что был первым поэтом России и считал, что ему из-за этого дозволительно... Нет. Наоборот. Он ещё и потому стал первым поэтом, что честь полагал дороже «славной компании»... Для меня совершенно очевидна логика пушкинского поведения. Бывает, что для человека его честь оказывается дороже жизни... И на этом такого человека легко уесть... Как Кольцов-то тогда про Пушкина написал (судя по той же работе Ю.М.Лотмана):

Так-то, темный лес,
Богатырь-Бова,
Ты всю жизнь свою
Маял битвами.
Не осилили
Тебя сильные,
Так дорезала
Осень черная...
... С богатырских плеч
Сняли голову -
Не большой горой,
А соломинкой...
Ответить с цитированием
  #4  
Старый 12.08.2009, 05:53
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 3.

Но вернёмся к роману...

Пушкин ещё и персонифицировал это «общество», персонифицировал «общественное мнение» - просто, чтоб легче было говорить о предмете своей... не страсти, нет!.. своей страстной ненависти...

Не теряйтесь в догадках. А.С сам всё подробно объясняет в своей 6-й главе:

Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!

Бывало, льстивый голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал,
И то сказать, что и в сраженье
Раз в настоящем упоенье
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!
Новейший Регул, чести бог,
Готовый вновь предаться узам,
Чтоб каждым утром у Вери
В долг осушать бутылки три.

Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как простак.
Умел он весело поспорить,
Остро и тупо отвечать,
Порой расчетливо смолчать,
Порой расчетливо повздорить,
Друзей поссорить молодых
И на барьер поставить их,

Иль помириться их заставить,
Дабы позавтракать втроем,
И после тайно обесславить
Веселой шуткою, враньем.
Sed alia tempora! Удалость
(Как сон любви, другая шалость)
Проходит с юностью живой.
Как я сказал, Зарецкий мой,
Под сень черемух и акаций
От бурь укрывшись наконец,
Живет, как истинный мудрец,
Капусту садит, как Гораций,
Разводит уток и гусей
И учит азбуке детей.

Он был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про себя ее прочел.

То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел;


Я не говорю сейчас о размышлениях заглавного героя:

............... ...но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.

И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце.


Я сказал: «не говорю»... Нет, немножко всё же говорю…

Но главное! Главное в другом:

...................."Но теперь
Уж поздно; время улетело...
К тому ж - он мыслит - в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист...
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов..."
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!


Именно это, именно «общественное мнение» и есть предмет постоянных пушкинских терзаний. В разных ипостасях оно себя проявляет: то глумливо, то снисходительно, то с лёгкой усмешечкой... И понимает А.С. что не стоят его переживаний эти персонажи:

СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ

..........................................Какие крохотны коровки!
..........................................Есть, право, менее булавочной головки.

..........................................Крылов.


Мое собранье насекомых
Открыто для моих знакомых:
Ну, что за пестрая семья!
За ними где ни рылся я!
Зато какая сортировка!
Вот Глинка — божия коровка,
Вот Каченовский — злой паук,
Вот и Свиньин — российский жук,
Вот Олин — черная мурашка,
Вот Раич — мелкая букашка.
Куда их много набралось!
Опрятно за стеклом и в рамах
Они, пронзенные насквозь,
Рядком торчат на эпиграммах.


Он это за два года до «Онегина» написал. А вот это

Враги мои, покамест я ни слова...
И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей.


со скромненьким таким названием: «ПРИЯТЕЛЯМ» - вообще в 1925-м! Когда была написана первая часть романа... Я обращаю внимание не на то, что это год восстания декабристов... Оно конечно!.. Но это будет в декабре!.. А пока... Заметьте, это тот самый возраст – 26 лет! Понимает, а поделать с собою ничего не может...

Пушкин ещё пишет о Зарецком (извините, я немного от него отвлёкся...). Можно было бы, разумеется, счесть его роль эпизодической. Мелкой. Здесь же в этой главе он появится в последний раз

В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
"Ну, что ж? убит", - решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад...


И исчезнет. Разве что ещё раз перед этим Пушкин снова будет противоречить сам себе...

"Мой секундант? - сказал Евгений, -
Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж, конечно, малый честный".
Зарецкий губу закусил.


И ещё добавит:

.................. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.


А ведь только что говорил про него: Надежный друг, помещик мирный и даже честный человек: так исправляется наш век!. Но об «обществе» Пушкин говорит снова и снова... (Поэтому для меня Зарецкий важная – знаковая фигура). Я уже приводил слова Пушкина, помните? Про Ленского...

В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры...


И с Онегиным же такая же история произошла:

Один среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва задумал наш Евгений
Порядок новый учредить.
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил;
И раб судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед;
Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все решили так,
Что он опаснейший чудак.

Сначала все к нему езжали;
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышат их домашни дроги, -
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.
"Сосед наш неуч; сумасбродит;
Он фармазон; он пьет одно
Стаканом красное вино;
Он дамам к ручке не подходит;
Все да да нет; не скажет да-с
Иль нет-с". Таков был общий глас.


Право же неважно, почему... Важно, что они поняли несомненную истину: "Сосед наш неуч; сумасбродит; Он фармазон" и т.д.

И заметьте, неважно, провинция это или столица (Щедрин тоже, когда его выслали, «Письма о провинции» стал писать... А вот издавать и посейчас не очень-то любят, не хотят-с! Не ндравится...). В столице (это 8-я глава) Онегин снова на виду и... Вот «мнение» этого самого общества... Благожелательное, ничего плохого! Исключительно «дружеские советы»:

Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
- Давно ли к нам он занесен?

Все тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит также чудака?
Скажите: чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малый,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет...


Обратите внимание на немедленную реакцию Пушкина на эти милые увещевания:

- Знаком он вам? - И да и нет.

- Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?


Эта строфа пушкинская объясняет мне, кстати, и поведение многих известных (а сегодня можно сказать и форумных, виртуальных) персонажей... Но закончим его (Пушкина) мысль:

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.

Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь, как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.

Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже демоном моим...



Часть третья. Профанация. Пошлость. 2.

Но шедевр по энтузиазму, эффективности, продуктивности и... что там ещё бывает?.. превращения ясного, как слеза ребёнка, текста в заурядную пошлость – это всё-таки то, что касается... что проделано с Владимиром Ленским. Если бы слово «образ» не было бы столь затаскано... Как Маяковский-то говорил в "Облаке...": «мужчины, залёженные, как больница и женщины, истрёпанные, как пословица»... я бы сказал «образ Ленского»... Но нет уж!.. Обойдёмся без этого слова...
Ответить с цитированием
  #5  
Старый 12.08.2009, 19:40
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 4.

Где «точка невозвращения» в романе?.. Ну, скажем, главная «точка невозвращения».. Главная точка – вот она... Кажется, вроде после неё ещё можно переиграть... Но это только кажется...

Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.


К этой точке катятся события. Вокруг неё начнут всё шире и шире расходиться круги... Сама дуэль – это уже цугцванг. И Пушкин нарочно всё расскажет вам так, чтобы вы поняли: и вражды никакой не было, и причина дуэли этой ничтожна и практически не очень-то понятна обоим её участникам, и дуэль сама им абсолютно не нужна, и жертва дуэли юный поэт Владимир ничего особенного собою не представлял, а значит, выдумывать что-то и раздувать значение этой «потери для человечества» и задним числом что-то сочинять и драматизировать: «Ах, мол, какого человека убили, гады!» не нужно... Речь не о Ленском. Речь об этом самом «обществе», что, даже внимания не обратив, перемелет любого, кто осмелится... Нет!.. Вовсе не пойти против него!.. Просто быть, остаться человеком...

Зачем Пушкину понадобилось показывать, что Ленский ничего собою не представляет интересного – ни как поэт, ни как личность?.. (я попытаюсь дальше пояснить это; Пушкин и это, эту ничтожность показывает потрясающе!.. Не отрицательный персонаж, а именно ничтожный, несмотря на «кудри чёрные до плеч», и даже смешной!)... да затем, чтобы вы не отвлекались – не в нём дело. И Михаил Юрьевич в своём бессмертном «На смерть поэта» зря сравнивает Пушкина с Ленским:

...Как тот певец, неведомый, но милый,
Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой,
Сраженный, как и он, безжалостной рукой...


Начало:

Погиб поэт!- невольник чести -
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде... и убит!


говорит о том, что Лермонтов Пушкина хорошо понимает, но сопоставление с Ленским... Воля Ваша... Тут он неправ!..

Давайте однако, не хронологически (вдоль романа), а с самого заметного места. Оттуда, где в опере Петра Ильича звучит замечательная ария Ленского: «Паду ли я стрелой пронзённый...». Надо прямо и без обиняков сознаться: да это текст Пушкина, хотя он и пытается сделать вид, что не имеет к нему отношения. Помните? Последний раз в доме у Лариных... Назавтра после бала:

Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
"Что с вами?" - Так. - И на крыльцо.

Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Владимир книгу закрывает,
Берет перо; его стихи,
Полны любовной чепухи,
Звучат и льются. Их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.

Стихи на случай сохранились;
Я их имею; вот они:
"Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Все благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!

Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!.."

Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал...


До какой ещё степени халтурности должен был Пушкин довести эти замечательные стихи: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни? Что день грядущий мне готовит?..», чтобы читатель начал воспринимать их адекватно?! Это слабые и беспомощные стихи! Пушкин говорит об этом ясно, без экивоков: «Так он писал темно и вяло (Что романтизмом мы зовем, хоть романтизма тут нимало не вижу я; да что нам в том?)»! Конечно, он человек талантливый (можно сказать гениальный, но не хотелось бы пафосу привносить – он этого не любил), и даже, когда хочет продемонстрировать бесталанность, делает это талантливо... Но своего-то воображения можно чуточку добавить?.. А в опере это и есть знаменитая ария Ленского, и ею полагается восторгаться... Не вокалом, не ищите лазейки!.. Нет, глубокой философией!.. Эх!... Кстати, про удалившиеся дни весны напомню, что Ленскому ещё 19 нет!.. Пацан.

Да ведь с самого начала, когда Ленский только появился, у Пушкина та же самая интонация в разговоре о нём... Кое-что я приводил... Ну, хоть это: как похорошели у Ольги плечи, что за грудь! Что за душа!... Но в ранних главах ещё краше и смешней.

В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору
В соседстве повод подавал:
По имени Владимир Ленской,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри черные до плеч.

От хладного разврата света
Еще увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Еще пленяли юный ум.
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.

Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нем рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гёте
Их поэтическим огнем
Душа воспламенилась в нем;
И муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.

Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных.
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слезы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.


Как вам нравятся, скажем,

..............учености плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри черные до плеч?


Долго бы вы вытерпели это в общении?.. Но почему же Онегин, совсем неглупый человек... Но это разговор особый... Почему же он?.. А Пушкин объясняет... Когда пишет, что, мол, Ленский

С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.
Так люди (первый каюсь я)
От делать нечего друзья.


И снова мы о жизни узнаём... Не только в двух последних строках, но и дальше... Смотрите, дальше-то что!

Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал, -
Но (правил нет без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.


Смотрите, это и про Онегина... И хочется подражать:

Он слушал Ленского с улыбкой.
Поэта пылкий разговор,
И ум, еще в сужденьях зыбкой,
И вечно вдохновенный взор, -
Онегину все было ново;
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет;
Пускай покамест он живет
Да верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
И юный жар и юный бред.


Мне, во всяком случае, хочется подражать...

И попутно об их беседах:

Меж ими все рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду,
Все подвергалось их суду.
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем
Отрывки северных поэм,
И снисходительный Евгений,
Хоть их не много понимал,
Прилежно юноше внимал.


Но это только подступы, чтобы сказать о главном – не о Ленском с Онегиным, а о себе, обо мне, обо всех нас, о людях:

Но чаще занимали страсти
Умы пустынников моих.
Ушед от их мятежной власти,
Онегин говорил об них
С невольным вздохом сожаленья:
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь - разлукой,
Вражду - злословием; порой
Зевал с друзьями и с женой,
Ревнивой не тревожась мукой,
И дедов верный капитал
Коварной двойке не вверял.

Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя,
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, -
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.


Об умудрённых и, чтоб оттенить и противопоставить, снова о ней. О пламенной младости, и таком характерном её представителе, Владимире Ленском (слово "инвалид", старое значение, не буду разъяснять, ладно?):

Зато и пламенная младость
Не может ничего скрывать.
Вражду, любовь, печаль и радость
Она готова разболтать.
В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя;
Свою доверчивую совесть
Он простодушно обнажал.
Евгений без труда узнал
Его любви младую повесть,
Обильный чувствами рассказ,
Давно не новыми для нас.

Ах, он любил, как в наши лета
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Еще любить осуждена:
Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ни музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни науки
Души не изменили в нем,
Согретой девственным огнем.

Чуть отрок, Ольгою плененный,
Сердечных мук еще не знав,
Он был свидетель умиленный
Ее младенческих забав;
В тени хранительной дубравы
Он разделял ее забавы,
И детям прочили венцы
Друзья-соседы, их отцы.
В глуши, под сению смиренной,
Невинной прелести полна,
В глазах родителей, она
Цвела, как ландыш потаенный,
Незнаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.

Она поэту подарила
Младых восторгов первый сон,
И мысль об ней одушевила
Его цевницы первый стон.
Простите, игры золотые!
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
Луну, небесную лампаду,
Которой посвящали мы
Прогулки средь вечерней тьмы,
И слезы, тайных мук отраду...
Но нынче видим только в ней
Замену тусклых фонарей.


Про это «у-у-у...» пушкинское:

Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну,
Луну, небесную лампаду...


кто только не писал! А вы знаете, вот это смешение стилей, эту манеру говорить о возвышенном и внезапно закончить чем-то совсем прозаическим, чем-то совсем без пафоса (я бы ещё ударение в этом слове последнем перенёс бы с «а» на «о»!), я этому у Пушкина, наверное, научился. Он любит это делать... Помните, я ещё в начале приводил его строфы о женских ножках?

Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы... как ножки их...
Ответить с цитированием
  #6  
Старый 12.08.2009, 21:02
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 5.

Ну, и в других местах... Но не будем отвлекаться. Я только хотел заметить, что про пошлость (впрочем, не пользуясь таким словом), про лубочность (что-то вроде живописи на клеёнке) этой картинки: Ленский и Ольга, Пушкин нарочито говорит, чтобы как бы отстраниться от этого всего... После этого: видим только в ней замену тусклых фонарей следует что?..

Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила;
Глаза, как небо, голубые,
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, легкий стан,
Все в Ольге... но любой роман
Возьмите и найдете верно
Ее портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.


И вот тут-то и будет, наконец, сказано:

Позвольте мне, читатель мой,
Заняться старшею сестрой.


Но я не про старшую сестру. Я про Ленского. Когда он был убит, когда

Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И полетели как стрела.


Пушкин затевает разговор с читателем... не долгий, но содержательный:

Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!

Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.

А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.


Ни в какой животворящий глас Пушкин не верит (иначе не издевался бы столь долго и изощрённо... Я ещё не все примеры привёл!)... А вот последняя строфа – она по-делу. Обыкновенный удел.

Но о поэтах и поэзии – это отдельно... Да и скажу ли что-нибудь, что уже не сказали до меня Виссарион Белинский, Марина Цветаева, Абрам Терц, Юрий Лотман и другие замечательные люди... Я нарочно пока пишу, не заглядываю в книги, чтобы не сбиваясь и не размышляя о том, что уже сказано, что не сказано, успеть рассказать о том, что болит... Итак, Бог с ним, с Ленским... Я ещё о нём упомяну, наверное, но уже в разговоре о других, о другом... Об Ольге ещё несколько слов.

Ну, я уже привёл пушкинские слова:

.............любой роман
Возьмите и найдете верно
Ее портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.


А разговор о ней наших героев? Это когда они первый раз съездили в гости... Сначала сам себя перебью (по своей извечной манере) и приведу предыдущую строфу:

Они дорогой самой краткой
Домой летят во весь опор.
Теперь подслушаем украдкой
Героев наших разговор:
- Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. -
"Привычка, Ленский". - Но скучаешь
Ты как-то больше. - "Нет, равно.
Однако в поле уж темно;
Скорей! пошел, пошел, Андрюшка!
Какие глупые места!
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая старушка;
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.


Брусничная вода – ладно! Но как вам нравится это кстати? Какие глупые места! А кстати: Ларина проста, но очень милая старушка... Да... так вернёмся к разговору:

Скажи: которая Татьяна?"
- Да та, которая, грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна. -
"Неужто ты влюблен в меньшую?"
- А что? - "Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне".
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.


Это не только о Вандиковой Мадоне... Как вам нравится, кстати, имя Антона (Антониса, если желаете) Ван-Дейка вместе с суждением о его божественной Мадонне (наверное, «Мадонне дель Розарио», хранящейся в Палермо)?.. Это об Ольге. Не только Пушкин почитает её пустым местом. Но и его Онегин. Хотя разница между ними... Но это отдельный разговор... А между тем, Ольга... Ленский любит её (сколько бы мы с вами не потешались над проявлениями этой его любви), а она?.. Послушайте, я упоминал это место, говоря о Ленском:

Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.

Он был любим... по крайней мере
Так думал он, и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто все предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чье сердце опыт остудил
И забываться запретил!


Как вам нравится это уточнение: Он был любим... по крайней мере так думал он... Нету там ничего... Вот Онегин отзывается о ней (беззлобно, но с явным небрежением):

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый...


А вот он реализует свою «клятву» самому себе:

.................девы томной
Заметя трепетный порыв,
С досады взоры опустив,
Надулся он и, негодуя,
Поклялся Ленского взбесить
И уж порядком отомстить.


И как реализует? Да простенько и незамысловато:

Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвел
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошел;
Ведет ее, скользя небрежно,
И, наклонясь, ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмет - и запылал
В ее лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Все видел: вспыхнул, сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждет
И в котильон ее зовет.

Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?
Да Ольга слово уж дала
Онегину. О боже, боже!
Что слышит он? Она могла...
Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули - больше ничего -
Вдруг разрешат судьбу его.


Ленский уже на всё готов, а она и не заметила! А дальше?

Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.
За ним и Оленька зевала,
Глазами Ленского искала,
И бесконечный котильон
Ее томил, как тяжкий сон.


И наутро

Решась кокетку ненавидеть,
Кипящий Ленский не хотел
Пред поединком Ольгу видеть,
На солнце, на часы смотрел,
Махнул рукою напоследок -
И очутился у соседок.
Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить;
Не тут-то было: как и прежде,
На встречу бедного певца
Прыгнула Оленька с крыльца,
Подобна ветреной надежде,
Резва, беспечна, весела,
Ну точно та же, как была.

"Зачем вечор так рано скрылись?"
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой! ..
Он смотрит в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров...


Она опять не заметила... А когда Ленский был убит и ему

...........у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.

Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
Поет про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несется по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремянный повод натянув,
И, флер от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись - и слеза
Туманит нежные глаза.

И шагом едет в чистом поле,
В мечтанья погрузясь, она;
Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна;
И мыслит: "Что-то с Ольгой стало?
В ней сердце долго ли страдало,
Иль скоро слез прошла пора?


Пушкин и о других не забыл, разумеется:

И где теперь ее сестра?
И где ж беглец людей и света,
Красавиц модных модный враг,
Где этот пасмурный чудак,
Убийца юного поэта?"
Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам,

Но не теперь.


Но я не про Пушкина с его обещаниями, и не про ее сестру и не про убийцу юного поэта. Я всё про Ольгу.

Мой бедный Ленский! изнывая,
Не долго плакала она.
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлек ее вниманье,
Другой успел ее страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел ее пленить,
Улан любим ее душою...
И вот уж с ним пред алтарем
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнем в потупленных очах,
С улыбкой легкой на устах.


Она едва обратила внимание. Ольга – это что-то вроде куклы Барби. Никакой трагедии вокруг неё нет. Ольга - это и есть пошлость... ну, вульгарность, если хотите. Хотя слова "пошлость" Пушкин не употреблял, но... помните Татьяну?

Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgаr. (Не могу...

Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме...)


Ну, да Бог с ними обоими... И с Ленским и с его Ольгою... Они нужны Пушкину, чтобы легче было говорить о своих героях... Помните, что за соединяющая их нить остаётся после того как уже ни Ленского, ни Ольги нет (рядом нет)?

И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб... но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может быть,
Еще грустят... На что грустить?..


Я хотел бы закончить эту часть. Только эту... Не говорить об иных героях. Ни о Татьяне, ни об Онегине... ни о Лариной, которая проста, но очень милая старушка... ни о мсье Трике, ни о няне... Ни о самом Пушкине –

Мне должно после долгой речи
И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.


Но завершая, напоследок хочу ещё раз обратить внимание вот на что. Александр Сергеевич ясно сказал, что он представляет читателю. Сказал в самом начале... Вы же понимаете, что автор сначала напишет роман, а потом посвящение к нему, которое и поместит в начало:

Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть - рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.


То самое собранье ума холодных наблюдений и сердца горестных замет, на которое П.И.Чайковский... прекрасный, гениальный композитор... просто не обратил внимания.

Хорошо М.Жванецкий недавно сказал:

Мир мечты заполнили одноразовые женщины, которых меняют, как шприцы. Поддутые груди, накачанные губы, фабричные глаза. Все это тривиально-виртуальное половое возбуждение, от которого рождается только визит к врачу.

Вы представляете стихи об этой любви?...



Часть четвёртая. По мелочи. 1. Природа, погода.

И снова повторю: не сюжет для Пушкина главное, хотя он любит всех своих героев, даже тех над которыми смеётся. Главное для него – сказать, рассказать о своём, не только о том, что болит, но и о том что смешит, о смешной напыщенности множества окружающих персонажей, о пустоте «общества», иногда о звенящей, грохочущей пустоте... И всё это не противопоставляя себя этому обществу, говоря не «они», а «мы»... А попутно попросту смеясь, посмеивась надо всем, вышучивая всё, что попадётся под перо. Или даже не вышучивая, а находя лишь повод для веселья, повод посмеяться вместе с читателем.

Там, где речь идёт о природе, это особенно здорово получается. Так, что хочется выучивать наизусть. Или сделать, выкинуть что-нибудь под стать.

Есть такой замечательный учёный Даглас Хофштадтер, сын Нобелевского лауреата по физике, Роберта с той же простой фамилией.Он родился в 1945 в Нью-Йорке, а в 1972 защитил диссертацию по физике, работал в разных местах, в том числе в МIT. Сейчас профессор в Индиане – руководитель Центра по изучению творческих возможностей человеческого мозга... Но это всё – лирика. Сухая проза начинается с того, что он – немножко Лауреат Национальной премии Общества Литературных критиков, Пулитцеровской премии и Американской Литературной премии. А что он такого написал? А написал он книгу «Гёдель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда». Там ещё подзаголовок есть: «Метфорическая фуга о разуме и машинах в духе Льюиса Керролла», её, книгу эту, знающие люди говорят, что это «библия кибернетической эпохи». А не очень знающие сообщают, что переведённая на 17 языков, (русский , видать, 18-й), она потрясла мировое интеллектуальное сообщество и сразу стала бестселлером.
Ответить с цитированием
  #7  
Старый 13.08.2009, 00:42
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 6.

«Ну, и при чём тут «ЕО»? - спросите Вы. «А при том, - отвечу я, - что он к этой книге, показывающей, что математика, лингвистика (Гёдель), картины, графика Эшера и музыка Баха, к примеру, - это явления одного порядка и видят одинаковые свойства мира... Просто говорят о них разным языком, в этой книге есть ещё и его, автора предисловие. вернее, как он называет «Праздничное предисловие автора к русскому изданию книги». Там - обо многом. Но самое интересное он рассказывает в предисловии, как прочёл, уже после сочинения своей замечательной книги, подареный мамой роман «Золотые ворота», написанный индийским автором Викрамом Сетом, аспирантом экономики из Стэнфорда (города, где он вырос) и был поражён, первый раз в жизни увидев роман в стихах. Когда Даглас встретился с Викрамом, тот сказал, что его вдохновил роман в стихах, написанный русским поэтом А.С. Пушкиным, и переведённый английским дипломатом Чарльзом Джонстоном. «ЕО» называется. И ещё написал он свой роман онегинской строфой. И снова Даглас был поражён, ибо знал, что такое «ЕО», и был уверен, что единственная ассоциация – это П.И.Чайковский. А оказывается, ещё и роман есть. Автор «Золотых ворот» очень хвалил и даже подарил ему этот английский перевод, который простоял несколько лет, собирая пыль, на полке. А потом он встретил другой перевод – Джеймса Фалена. Сначала возмутился: зачем переводить снова, когда уже есть такой замечательный образец. А ещё через полгода они с женой от нечего делать стали сравнивать эти два перевода. И скоро убедились, что первый – барахло. А второй – совершенно прелестен.

А тем временем у них появилась бэбиситер – аспирантка кафедры лингвистики Индианского универа, такая Марина Эскина из России. С кучей достоинств. (К известному поэту Марине Эскиной отношения не имеющая). И они захотели поделиться с ней удовольствием, полученным от чтения небольшого романа в стихах, так замечательного переведённого. И спросили её, слышала ли она когда-нибудь о таком русском поэте XIX века Пушкине, ещё роман в стихах у него есть - «ЕО». «ЕО»? – переспросила Марина. – Я его в школе от начала до конца наизусть знала.

Слово за слово и в конечном счёте Марина стала переводчиком этой самой, давно приводившей её в восторг книги «ГЭБ», а Даглас сначала выучил наизусть по-русски письмо Татьяны, потом ещё и ещё. К 1997 году около 50 строф, а там уже не мог удержаться и стал переводить сам, понятно, научившись для этого понимать русский язык. Последнюю строфу перевёл уже будучи в Питере, на Мойке, в квартире Пушкина.

Даглас Хофштадтер приводит пример своего перевода – 42-ю строфу из 4-й главы (он её выбрал из-за 3-й и 4-й строчек):

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей...
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.


И вот как Хофштадтер перевёл это на английский:

Frost’s cracking, too, but still she’s cоzy
Amids the fields’ light silv’ry dust…
(You’re all supposing I’ll write ”rosy”.
As Pushkin did – and so I must!)
Slick as a dance parquet swept nicely...


И т.д. В самом деле, чудное место. Как, впрочем, и предыдущие строфы:

А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
Я вам подробно опишу.
Онегин жил анахоретом:
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
Певцу Гюльнары подражая,
Сей Геллеспонт переплывал,
Потом свой кофе выпивал,
Плохой журнал перебирая,
И одевался...

Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
И скуку праздничных затей.

Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит - и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.


И после этой строфы, дальше-то... Как вкусно написано!

В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? - поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра тож,
И славно зиму проведешь.

Прямым Онегин Чильд-Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной;
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
И споров, и веселых снов!

Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Аu я больше не способен;
Au любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой...
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла...
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

"Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?"
- Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый...



Часть четвёртая. По мелочи. 2. Природа, погода. Одесса. И люди, люди, люди...

Я хотел было, не говоря ничего, или лишь вскользь упомянув о знаемых (я этому слову «знаемых» у Пушкина научился: «на голос, знаемый детьми...») со школы, а то и с детсада, строках «Гонимы вешними лучами...» и «Зима!.. Крестьянин, торжествуя...», рассказать о летней Одессе... Это в восьмой главе. Там ещё сначала:

Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса...


А после

А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.


А ещё и про дороги рассказать попутно – очень люблю я это место:

Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Современем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

Теперь у нас дороги плохи...


Сюда ещё Пушкин в качестве примечания добавляет стих Вяземского «Станция», который (и стих, и Вяземский) ему очень нравился (и его на этот кусок вдохновил):

Дороги наши — сад для глаз:
Деревья, с дерном вал, канавы;
Работы много, много славы,
Да жаль, проезда нет подчас.
С деревьев, на часах стоящих,
Проезжим мало барыша;
Дорога, скажешь, хороша —
И вспомнишь стих: для проходящих!
Свободна русская езда
В двух только случаях: когда
Наш Мак-Адам или Мак-Ева
Зима свершит, треща от гнева,
Опустошительный набег,
Путь окует чугуном льдистым,
И запорошит ранний снег
Следы ее песком пушистым.
Или когда поля проймет
Такая знойная засуха,
Что через лужу может вброд
Пройти, глаза зажмуря, муха.


Однако вернёмся к Пушкину:

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.


Когда-то журнал «ЭКО» СО АНСССР опубликовал мою статью про негативное действие прейскурантов, которые умудряются стимулировать производителей к каким-угодно, порой к весьма разрушительным действиям. Так редактор, отвечающий за выверенность цитат, звонил мне и жаловался, что я, мол, вынудил его дважды прочесть «ЕО», чтобы найти слова, вынесенные мною в эпиграф: «Для виду прейскурант висит...» А впрочем, сказал он: хорошо написано. Интересно. Спасибо. Это не про меня. Это про Пушкина. Таки вернёмся к нему снова – в Одессу. Это, конечно, природа, погода. Но и не только... И даже пожалуй, не главное. Главное, наверное-таки, люди.

Порой дождливою намедни
Я, завернув на скотный двор...
Тьфу! прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!
Таков ли был я, расцветая?
Скажи, фонтан Бахчисарая!
Такие ль мысли мне на ум
Навел твой бесконечный шум,
Когда безмолвно пред тобою
Зарему я воображал
Средь пышных, опустелых зал...
Спустя три года, вслед за мною,
Скитаясь в той же стороне,
Онегин вспомнил обо мне.

Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там все Европой дышит, веет,
Все блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.

Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В то время на нее взирал.
Приехав, он прямым поэтом
Пошел бродить с своим лорнетом
Один над морем — и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Все хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавный труд заставил
Младые ветви в знойный день
Давать насильственную тень.

А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.

Но уж дробит каменья молот,
И скоро звонкой мостовой
Покроется спасенный город,
Как будто кованой броней.
Однако в сей Одессе влажной
Еще есть недостаток важный;
Чего б вы думали? — воды.
Потребны тяжкие труды...
Что ж? это небольшое горе,
Особенно, когда вино
Без пошлины привезено.
Но солнце южное, но море...
Чего ж вам более, друзья?
Благословенные края!

Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
Иду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркёр выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.

Глядишь — и площадь запестрела.
Все оживилось; здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Дитя расчета и отваги,
Идет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
И что чума? и где пожары?
И нет ли голода, войны
Или подобной новизны?

Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.

Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини,
Европы баловень — Орфей.
Не внемля критике суровой,
Он вечно тот же, вечно новый,
Он звуки льет — они кипят,
Они текут, они горят,
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего аи
Струя и брызги золотые...
Но, господа, позволено ль
С вином равнять dо-rе-mi-sоl?

А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
А prima donna? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоцианка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
И каватине, и мольбам,
И шутке с лестью пополам...
А муж — в углу за нею дремлет,
Впросонках фора закричит,
Зевнет и — снова захрапит.

Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит...

Итак, я жил тогда в Одессе...


Господи!.. Уже этот маленький кусочек – про купца:

Дитя расчета и отваги,
Идет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
И что чума? и где пожары?
И нет ли голода, войны
Или подобной новизны?


А обжорливая младость? А это:

Но, господа, позволено ль
С вином равнять dо-rе-mi-sоl?


Нет, согласитесь, добрый читатель, этот мой любимый «стишок», этот роман можно смаковать бесконечно!..
Ответить с цитированием
  #8  
Старый 13.08.2009, 05:14
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 7.

Часть четвёртая. По мелочи. 3. Люди, люди, люди...

Люди. Это самое интересное в романе. И снова... Снова чувство досады от произведения (стихотворного, не музыкального – о музыке я молчу!) Петра Ильича, заслонившего собою роман Александра Сергеевича. Два места я вспомню. Одно - это из 3-ей главы

Песня девушек

Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему,
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.


Это никакого отношения к сюжету не имеет. По-моему, не имеет; хотя сведущие люди и разъясняли мне, что песня необходима чтобы оттенить состояние Татьяны перед встречей с Евгением... Может быть, может быть... Петр Ильич вставил эту песню за сценой в оперу. Спасибо. Но Пушкин-то здесь просто поводом воспользовался, чтоб в этом жанре, в жанре народной старинной песни попробовать свои силы. И хорошо вышло. Но, мне кажется, в дальнейших редакциях он мог бы этот кусок выкинуть. Как он написал, помните, про «Путешествия»? Вот его слова:

Последняя глава «Евгения Онегина» издана была особо, с следующим предисловием:

«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается, что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цифром; но во избежание соблазна решился он лучше выставить, вместо девятого нумера, осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:

Пора: перо покоя просит;
Я девять песен написал;
На берег радостный выносит
Мою ладью девятый вал —
Хвала вам, девяти каменам,
и проч.

П.А.Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным. — Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики.»
.

С него сталось бы! Он и песню эту мог выбросить. Сам же говорил, что она не при чём. Сначала (до):

...И, задыхаясь, на скамью

Упала...
«Здесь он! здесь Евгений!
О боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоду в кустах
И хором...


А когда песня окончилась:

Они поют, и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих...


Ну, не придаёт Татьяна значения этой песне, не слышит её... А зачем же Пушкин?.. Да затем, что там-таки о людях:

И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!)


Петр Ильич вставив эту чудную песню, выбросил пушкинский комментарий. Да и то! Он (комментарий) и у Пушкина-то в скобках приведён, как мало, мол, значащий... Но в нём-то весь смысл.

А другой пример. Это мсье Трике. Помните? В опере есть его куплеты. Это серьёзная оперная ария... Но в романе-то никаких куплетов нету. Это их Чайковский вставил. А Пушкин только о них и о самом мсье Трике написал:

С семьей Панфила Харликова
Приехал и мосье Трике,
Остряк, недавно из Тамбова,
В очках и в рыжем парике.
Как истинный француз, в кармане
Трике привез куплет Татьяне
На голос, знаемый детьми:
Rйveillez vous, belle endormie.
Меж ветхих песен альманаха
Был напечатан сей куплет;
Трике, догадливый поэт,
Его на свет явил из праха,
И смело вместо belle Nina
Поставил belle Tatiana.


И про этого догадливого поэта, который, конечно, остряк и недавно из Тамбова (!), в очках и в рыжем парике, совершенно достаточно. Пушкину. Да и мне тоже... Хотя мой тесть, обладавший замечательным тенором, и пел когда-то эти самые куплеты... И даже грамоту какую-то за их исполнение получил (уже будучи к этому времени доктором хим.наук)

Я сказал было, что Трике только раз упомянут?.. Нет, о нём Пушкин ещё раз вспомнит через пять строф – и «догадливый поэт» предстанет снова в ничуть ни менее смешном виде:

Освободясь от пробки влажной,
Бутылка хлопнула; вино
Шипит; и вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встает; пред ним собранье
Хранит глубокое молчанье.
Татьяна чуть жива; Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя. Плески, клики
Его приветствуют. Она
Певцу присесть принуждена;
Поэт же скромный, хоть великий,
Ее здоровье первый пьет
И ей куплет передает.


***
Я уже приводил вам пушкинские «повествования» о публике на балах – столичном и уездном... Ну, а где её ещё-то наблюдать?.. Ещё на именинах... Хотя там тоже будет бал... Именины...

Но вот багряною рукою*
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собою
Веселый праздник именин.


Пушкин к первой строчке делает примечание: * - пародия, мол, известных стихов Ломоносова:

Заря багряною рукою
От утренних спокойных вод
Выводит с солнцем за собою,
— и проч.


Однако продолжим...

С утра дом Лариных гостями
Весь полон; целыми семьями
Соседи съехались в возках,
В кибитках, в бричках и в санях.
В передней толкотня, тревога;
В гостиной встреча новых лиц,
Лай мосек, чмоканье девиц,
Шум, хохот, давка у порога,
Поклоны, шарканье гостей,
Кормилиц крик и плач детей.
С своей супругою дородной
Приехал толстый Пустяков;
Гвоздин, хозяин превосходный,
Владелец нищих мужиков;
Скотинины, чета седая,
С детьми всех возрастов, считая
От тридцати до двух годов;
Уездный франтик Петушков,
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком),
И отставной советник Флянов,
Тяжелый сплетник, старый плут,
Обжора, взяточник и шут.
С семьей Панфила Харликова
Приехал и мосье Трике...


И опять люди и... хотел бы сказать «жратва»... ну, давайте что-нибудь поблагопристойнее подберём...

И вот из ближнего посада
Созревших барышень кумир,
Уездных матушек отрада,
Приехал ротный командир;
Вошел... Ах, новость, да какая!
Музыка будет полковая!
Полковник сам ее послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заране;
Но кушать подали. Четой
Идут за стол рука с рукой.
Теснятся барышни к Татьяне;
Мужчины против; и, крестясь,
Толпа жужжит, за стол садясь.
На миг умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы
Да рюмок раздается звон.
Но вскоре гости понемногу
Подъемлют общую тревогу.
Никто не слушает, кричат,
Смеются, спорят и пищат.


К словам «Девчонки прыгают заране» Пушкин делает примечание: «Наши критики, верные почитатели прекрасного пола, сильно осуждали неприличие сего стиха.»

Дальше речь идёт о Ленском и Онегине:

Вдруг двери настежь. Ленский входит,
И с ним Онегин. «Ах, творец! —
Кричит хозяйка: — наконец!»


Но мы их оставим – я не о них веду речь... Вы не хотите слова «жратва»? Ну, пусть будет «обед»:

Конечно, не один Евгений
Смятенье Тани видеть мог;
Но целью взоров и суждений
В то время жирный был пирог
(К несчастию, пересоленный);
Да вот в бутылке засмоленной,
Между жарким и блан-манже,
Цимлянское несут уже;
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал!


Александр Сергеевич только упомянул своих героев и... «Но целью взоров и суждений в то время жирный был пирог (к несчастию, пересоленный)»

По-мне так восхитительно!

Гремят отдвинутые стулья;
Толпа в гостиную валит:
Так пчел из лакомого улья
На ниву шумный рой летит.
Довольный праздничным обедом,
Сосед сопит перед соседом;
Подсели дамы к камельку;
Девицы шепчут в уголку;
Столы зеленые раскрыты:
Зовут задорных игроков
Бостон и ломбер стариков,
И вист, доныне знаменитый,
Однообразная семья,
Все жадной скуки сыновья.

Уж восемь робертов сыграли
Герои виста; восемь раз
Они места переменяли;
И чай несут. Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином. Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет;
И кстати я замечу в скобках,
Что речь веду в моих строфах
Я столь же часто о пирах,
О разных кушаньях и пробках,
Как ты, божественный Омир,
Ты, тридцати веков кумир!

Но чай несут; девицы чинно
Едва за блюдички взялись,
Вдруг из-за двери в зале длинной
Фагот и флейта раздались.
Обрадован музыки громом,
Оставя чашку чаю с ромом,
Парис окружных городков,
Подходит к Ольге Петушков,
К Татьяне Ленский; Харликову,
Невесту переспелых лет,
Берет тамбовский мой поэт,
Умчал Буянов Пустякову,
И в залу высыпали все.
И бал блестит во всей красе....

Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале все дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то: и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам.
Но в городах, по деревням
Еще мазурка сохранила
Первоначальные красы:
Припрыжки, каблуки, усы
Всё те же: их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.


Я действительно, готов говорить о романе часами... Да уже, помните, вначале рассказывал, что он сам занимает почти шесть часов... И может ещё продолжу...

Прервусь сейчас на словах Александра Сергеевича, которыми он заканчивает VI главу

Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам,

Но не теперь. Хоть я сердечно
Люблю героя моего,
Хоть возвращусь к нему, конечно,
Но мне теперь не до него.
Лета к суровой прозе клонят,
Лета шалунью рифму гонят,
И я — со вздохом признаюсь —
За ней ленивей волочусь.
Перу старинной нет охоты
Марать летучие листы;
Другие, хладные мечты,
Другие, строгие заботы
И в шуме света и в тиши
Тревожат сон моей души.

Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрям и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?

Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился... и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.

Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь,
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!


В первом издании, пишет Пушкин, шестая глава оканчивалась следующим образом:

А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
Среди бездушных гордецов,
Среди блистательных глупцов,


Следующую строфу Пушкин из второго издания выкинул... Уж не знаю, почему, по-мне так она хороша, Он выкинул, а Пётр Ильич подобрал, выбросил "ненужное" обращение к младому вдохновенью (от А ты, младое вдохновенье, /Волнуй мое воображенье... до блистательных глупцов), заменил последние две пушкинские строчки четырьмя своими и вставил в арию Гремина:

Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных, и скучных,
Тупых привязчивых судей.
Среди кокеток богомольных,
Среди холопов добровольных,
Среди вседневных модных сцен,
Учтивых ласковых измен.
Среди холодных приговоров,
Жестокосердной суеты,
Среди досадной пустоты,
Расчётов дум и разговоров,
Она блистает, как звезда,
Во мраке ночи в небе чистом
И мне является всегда
В сияньи ангела, в сияньи ангела лучистом.


А Пушкин-то писал, извините, совсем не об этом – он молил:

...Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
Среди бездушных гордецов,
Среди блистательных глупцов,

Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых, привязчивых судей,
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных,
Среди вседневных, модных сцен,
Учтивых, ласковых измен,
Среди холодных приговоров
Жестокосердой суеты,
Среди досадной пустоты
Расчетов, душ и разговоров,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья.


Что, по-Вашему, нет разницы?...

Прервусь... Нет, ещё пару слов - начну следующую часть...


Часть 5. О любви

Я не собираюсь рассказывать вам, друзья, ни о письме Татьяны (только разве что напомню: письмо Татьяны – это первое, что выучил наизусть по-русски Даглас Хофштадтер), ни даже о письме Онегина... Оставим это школьным учителям... Ну, можно ещё плечами пожать: Пушкин говорит, что Татьяна писала по-французски, и приводит лишь «неполный слабый перевод, с живой картины список бледный...», а «оригинала» французского не приводит... даже и в примечаниях... Хотя эпиграф к роману... Не к первой главе: «И жить торопится и чувствовать спешит!..», а к роману в целом... Пушкин приводит как раз французский "оригинал": Pétri de vanité il avait encore plus de cette espèce d'orgueil qui fait avouer avec la même indifférence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d'un sentiment de supériorité peut-être imaginaire. Tiré d'une lettre particuliére. – Мне не произнести, извините!

Его не все помнят, а я так его люблю! В переводе с французского он звучит так:

“Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще той особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, — из чувства превосходства, быть может, мнимого. (Из частного письма)”.

По черновикам, - пишут знающие люди, - можно заключить, что Пушкин сам придумал этот эпиграф. Важнее то, что он сохранял его от первого отдельного издания (1825) до последнего...

И теперь всё-таки прервусь... А Вы пока почитайте роман... Вам понравится!..

Последний раз редактировалось VladRamm; 13.08.2009 в 05:40.
Ответить с цитированием
  #9  
Старый 17.01.2011, 07:21
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 8.

Я сказал было, что не буду вспоминать о письме Онегина... Не буду... Ограничусь лишь фразой из воспоминаний Лили Юрьевны Брик о Маяковском, который «мог прочесть, а потом целую неделю ходить под обаянием четверостишья»:

Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...


Очень мне нравится, как это написано, но не со школьным же учебником мне соревноваться!... Поговорим о других местах романа...

Не придерживаясь хронологии и правильного порядка глав... Просто места, которые я особенно люблю... Вот III глава; прежде, чем поэт расскажет Вам о письме Татьяны, начиная с XXII строфы:

Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы.

Среди поклонников послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво равнодушных
Для вздохов страстных и похвал.
И что ж нашел я с изумленьем?
Они, суровым повеленьем
Пугая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь
По крайней мере сожаленьем,
По крайней мере звук речей
Казался иногда нежней,
И с легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежал за милой суетой.

За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей?

Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предается безусловно
Любви, как милое дитя.
Не говорит она: отложим —
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведем;
Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.


Что Вам ещё нужно, читатель, чтобы начать разбираться в этом предмете? Чтобы начать хоть чуточку понимать, что такое... Нет, не любовь, пожалуй, а женщины, женщины, женщины... А в I главе, помните?.. С некоторой робостью напоминаю я Вам строфы из I главы, ибо полагаю, что эту-то главу Вы небось прочитали... Мм-м... в школе... А хотя... Может, и у Вас, читатель, как у многих (помните, я Вам ещё об этом заблуждении Дагласа Хофштадтера рассказывал?) представление о романе основывается исключительно на сведениях, почерпнутых из либретто оперы. Я буду исходить из этого предположения, ладно? И говорить о том, чего в опере нет... А если вдруг этим своим предположением обидел Вас, то уж простите меня великодушно!.. Итак, в I главе два места об этом. И по-моему оба замечательны.

Во-первых, в самом начале с VIII строфы::

Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья...
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.


И чуть дальше:

...Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-stеаks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.

Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин7.

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений...


Почему я рассказываю Вам об этом?.. И привожу куски из романа – ещё из самого начала его, куски, которые Вы сами, вне всякого сомнения, можете прочитать самостоятельно... Зачем? – Я пытаюсь, стараясь вновь и вновь, убедить Вас, читатель, что роман написан вовсе не о романтической (или, если хотите, трагической) любви главных героев. Их любовная история, о коей пытается рассказать опера, - лишь та самая нить, о которой, помните, писал Хосе Ортега-и-Гассет... Нить, на которую нанизаны жемчужины ожерелья... Я зову Вас обратить взор свой именно на эти жемчужины, а не ограничиваться восторгами по поводу красоты нити...

Вновь прервусь ненадолго... Правда, не надолго; честное слово. - Не на полтора года, как последний раз... Прервусь просто потому, что ночь на дворе...
Ответить с цитированием
  #10  
Старый 11.03.2012, 20:26
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,678
По умолчанию Мой «Евгений Онегин». Жемчужины ожерелья... Продолжение 9.

Вчера (10 марта 2012 года) на экскурсионном автобусе ездил в Нью-Йорк на балет Б.Эйфмана «Роден». Поездка длинная, четыре часа по хайвею (в одну сторону!), не считая маневрирования по Бостону и по Нью-Йорку. Наша эксурсовод-организатор-музыковед-искусствовед Марина Кацева рассказывала много и интересно про Родена... Даже успела показать французский фильм о нём и его скульптурах с её кропотливым переводом на русский. Но ещё и о балете рассказала... Там, конечно, есть и скульптуры, и, мастерски обыгранные (интерпретированные средствами балета) хореографом, ситуации... взаимоотношения скульптора и его модели, и любовный треугольник, и публика, и служащие этой публике пресса... Как бы теперь сказали, «СМИ»... Или даже длиннее: «продажные СМИ, выискивающие или выдумывающие во всём «клубничку» и смакующих пошлость на потребу этой публике, что, впрочем, чаще всего приносит неплохие гонорары»... «Народ ведь платит! Смеяться хочет он!..», как сказал (спел) по другому поводу другой герой другой знаменитой истории...

Но Марина рассказывала и про самого Эйфмана (и даже его фильм-монолог из 90-х годов успела показать), и про свои контакты с ним, и про его рассказы о своём творчестве и о своей гениальности... Я подумал было: не нужны ли тут кавычки? Нормальные вменяемые люди не говорят о себе «я творю», «я - гениален», а тут всё было на полном серьёзе... Это не Пушкин какой-нибудь (в конце второй главы):

...Для призраков закрыл я вежды;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.


XL

И чье-нибудь он сердце тронет;
И, сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!
Прими ж мои благодаренья,
Поклонник мирных Аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!


Это не «какой-то» Пушкин!.. Это сам великий Эйфман! И даже вокруг «великого» кавычки не стану ставить. Он - в своём величии глубоко убеждён. И даже демагогические заверения в фильме: «Да я, конечно у себя в театре абсолютный диктатор. Но это не моя диктатура. Это диктатура идеи, которая ведёт меня и весь наш сплочёный коллектив...»... Читатель!.. Что?!.. Вам важно узнать, куда?.. Даже и эти заверения не помогают. И для меня, когда я услышал, что Борис Эйфман – одно... (именно так – в среднем роде!)... одно из 499 доверенных лиц великого Пу, это не явилось большим сюрпризом. Не поразило меня... Меня поразило, когда я услышал (на обратном пути из Нью-Йорка) ту часть интереснейшего рассказа Марины о других балетах Эйфмана, где она говорила о балетной интерпретации «Евгения Онегина». Несколько её фраз об этом балете... Не столько взволнованных, сколько недоумённо-информативных, так потрясли меня, что я не смог забыть о них до самого дома. И утром (мы вернулись очень поздно и, конечно, безумно усталые)... Утром я, включив компьютер, и почитав немного про балет Б.Эйфмана «Онегинъ. Online», убедился в том, что великий Борис Яковлевич Эйфман (род., со слов Википедии, 22 июля 1946, Рубцовск Алтайского края) — российский хореограф, балетмейстер, художественный руководитель Санкт-Петербургского государственного академического Театра балета Бориса Эйфмана, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1988), Народный артист России (1995), лауреат Государственной премии России (1998) – совершенное дерьмо!..

Мне не жаль потраченных сил и денег – хореография действительно, потрясающая. Мне жаль того, что часть этих денег пойдёт на поддержку тех, столь мерзопакостных идей, что несёт в мир безусловно талантливый Эйфман... Ведь вспомните, друзья! И Лени Рифеншталь была безумно талантливым (да что там!.. гениальным!) режиссёром-постановщиком... И она с её фильмами сделала-таки для пропаганды нацизма и фашизма больше, чем такие умелые специалисты, как Гитлер и Геббельс (а они понимали толк в этом деле!). А Адольф Эйхман (почти однофамилец!), каким, говорят, был разносторонне-талантливым человеком!.. Его, правда, повесили в 1962-м, но «великие достижения» ведь всё равно остаются в веках...

Итак, возвращаюсь. Совершенное дерьмо... Впрочем, от доверенных лиц великого Пу именно этого и стоит в первую очередь ожидать... Если среди них не все ещё до конца, то это пустяки, дело наживное, как говаривал Карлсон... Вот пример великого режиссёра Никиты Сергеича у всех пред глазами...

Короче. Поискал я, спросив у Google, и нашёл среди прочего статью Никиты Елисеева, которую просто не могу не предложить Вашему вниманию, читатель.

Цитата:
«Уж не пародия ли он?..»


В общем, завалил Женька корешка Володьку. Дурное дело нехитрое. Дали ему срок. Трофейный браунинг отобрали. Он срок отмотал, воротился домой, а Танька замуж вышла. За генерала. Ну а что Женьке? Он – зэка, а тут – генерал. Он потыкался, потыркался, получил полный отлуп – и в запой!» Эта пародия Давида Самойлова под названием «Рассказ осветителя об опере „Евгений Онегин“» поневоле вспоминается на премьере балета Бориса Эйфмана «Онегинъ. Online». Впрочем, все онегинские пародии, в том числе и самые непристойные, вспоминаются разом, когда вместо гвардейцев, декабристов на сцене видишь трех пьяных парней за столиком, а над сценой на круглом экране – документальные кадры августа 1991 года.

Небритый Собчак на митинге, толпы на площади… Это – в круглом экране, а на сцене под Satan’s Dance («Танец Сатаны») Александра Ситковецкого выплясывают именно что танец Сатаны трое парней вместе с великолепным кордебалетом. Давняя задушевная мысль Эйфмана о гадостности любой политики, об отвратительности любого массового движения выработалась еще в «Красной Жизели» и дошла до логического завершения в «Онегинъ. Online».

Стоит ли припутывать политику, и политику давнюю, к балету? Стоит, раз сам создатель балета начинает представление с документальных кадров августа 1991 года. Пушкин советовал судить художника по законам, им самим над собой признанным. Коль скоро Эйфман соединил музыку современного композитора с музыкой Чайковского, коль скоро он перенес действие «Онегина» в 90-е годы ХХ века, это осовременивание стоит принимать в расчет.

Пушкин и кинематограф

История про декабристскую молодежь превратилась в историю про трех друзей из 1990-х годов, двое из которых не просто дружат. Онегин (Олег Габышев) и Ленский (Дмитрий Фишер) совершенно недвусмысленно, ярко и убедительно, весомо, грубо танцуют страсть, любовь. Что угодно, но только не дружбу. Третий парень (Сергей Волобуев) – тот да, просто дружит, а эти двое – нет.

Все трое оказываются на баррикадах августа 1991 года. Один из них, тот, что просто дружит, вследствие непонятно чего слепнет. То ли это символ такой, то ли бытовая подробность, но танец Волобуева с плотно замотанными глазами – один из лучших трюков эйфмановской постановки.

В ней вообще немало трюков и гэгов вполне кинематографического свойства, недаром дважды над сценой загорается круглый глаз экрана. В начале первого акта и в начале второго. Только в начале второго показано не народное движение августа 1991-го, а развлечения богачей образца 1995-го, что ли? Эротические танцы в ночном клубе. Нет, не подумайте чего плохого: танцы довольно целомудренные, да и изображение нечеткое. На сцене кордебалет, изображающий тот же ночной клуб, ведет себя разухабистее.

Из киношных трюков самый блистательный – похороны Ленского. Шипение дождя и медленно спускающаяся по диагонально наклоненной плоскости к сцене процессия в черном под черными зонтиками. Могильщик несет лопату. Музыкант – контрабас. Кто-то прикладывается к бутылке. Позади всех так же медленно бредут Татьяна (Мария Абашева) и Ольга (Наталья Поворознюк). Наверное, Пушкину бы понравилось, но если бы ему сказали, что это балетизация его романа в стихах, он бы удивился.

Ряд волшебных изменений

Точно так же Пушкин удивился бы, если бы увидел, что интеллектуальная дружба двух дворян превратилась в яркую и яростную однополую страсть, а сказочный сон Татьяны – в эротический кошмар о неудавшемся групповом изнасиловании и удавшемся акте любви с Онегиным. Надо признать, что постановочно, балетно это лучшая часть спектакля. Мария Абашева и Олег Габышев пластают друг друга на редкость зажигательно, а мерзкие твари вокруг них извиваются в той же мере жутко, в какой и похабно.

Однако даже ссора двух любовников, Онегина и Ленского, один из которых полюбил женщину, да вот и получил от «друга» ножом в живот, даже любовь девушки Татьяны к гомосексуалисту Онегину, которому к концу представления только предстоит понять, какую бабу он оттолкнул (всех мужчин затмит), не сравнятся с пушкинским генералом в интерпретации Эйфмана. Даже достоевские страдания Онегина по поводу убийства любовника, станцованные с впечатляющим надрывом, – ничто по сравнению со зловещим мафиози в черных очках, которым стал важный генерал, задирающий нос и плечи. Это высший пилотаж волшебных изменений классического текста.

Генерал – третий друг, ослепший после августа 1991-го. Ослепнуть-то он ослеп, но каким-то чудом разбогател. Слепой мафиози соблазняет провинциалочку Татьяну не хулиганскими дерганьями на деревенской дискотеке, оттанцованными в первом акте, а, надо признать, довольно кичевой роскошью ночного клуба. После такого «поворота винта» уже неудивительно видеть, как мафиози режет друга, Онегина, догадавшись, что тот готов наставить ему рога. Драка Онегина и слепого генерала так же эффектна, как и драка Ленского и Онегина. Впрочем, последняя драка привиделась Онегину, который строчит письмо Татьяне, да все никак не может настрочить. Его, очевидно, сдерживает привидевшаяся ему картина. Дескать, это не Володька Ленский. Пырнет спроста, даром что слепой.

Финальная сцена спектакля – не лежащий на сцене труп, от которого уводит Татьяну в ярко освещенный круг убийца-слепец, но Онегин, выбрасывающий вверх исписанные, скомканные листы бумаги: они взмывают под потолок, падают вниз, их становится все больше и больше. Отличная режиссерская находка, но, к сожалению, не Эйфмана, а Мейерхольда. Так в 1927 году заканчивался его спектакль «Выстрел» по пьесе Александра Безыменского.

«Онегинъ. Online». Музыка – П. Чайковский, А. Ситковецкий. Режиссер Борис Эйфман
Я говорил о том, что переложения некоторых мыслей Александра Сергеевича... Мыслей, которые стоят долгих и сосредоточенных размышлений... «Переложение» их в либретто и арии, превращают предлагаемое поэтом читателю «собранье» «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» в совершенную пошлость... Я преувеличил. Я не знал тогда об эйфмановской интерпретации-балетизации... уже не пушкинского романа, а бессмертного творения Петра Ильича. На фоне «великого» Эйфмана - Петр Ильич предстаёт бережным целомудренным художником, стремящимся донести... Дальше «сама-сама-сама-сама», читатель!..

И снова, снова: современная, ультрасовременная мысль Бертрана Рассела "Обстоятельства наши - гoвно. Но, если мы сами - гoвно, то не надо, друзья, валить на обстоятельства."

Последний раз редактировалось VladRamm; 20.04.2012 в 04:40. Причина: Да всё опечатки нахожу!..
Ответить с цитированием
Ответ

Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Быстрый переход


Часовой пояс GMT +3, время: 00:06.


Powered by vBulletin® Version 3.7.3
Copyright ©2000 - 2019, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot