Форум Демократического сетевого сообщества  

Вернуться   Форум Демократического сетевого сообщества > Библиотека

Ответ
 
Опции темы
  #1  
Старый 21.12.2014, 18:27
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию В.Д.Кузнечевский: "Сталин: как это было?"

Нажмите на изображение для увеличения
Название: YpgN_O.jpg
Просмотров: 297
Размер:	68.1 Кб
ID:	13439Содержание:

В.Д.Кузнечевский: "Сталин: как это было?" (этот пост, сразу после "содержания" - В.Р.)

ГЛАВА 1. ПРОШЛОЕ В РОССИИ НЕПРЕДСКАЗУЕМО (посты # 2-3)

ГЛАВА 2. НАРОД ТАЛАНТЛИВ, А «НОБЕЛЕВЦЕВ» МАЛО. ПОЧЕМУ? (пост # 4)

ГЛАВА 3. СУДЬБЫ РАЗНЫЕ, ВЗГЛЯДЫ — ТОЖЕ (посты # 5-8)

ГЛАВА 4. КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ: ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЦЕНОЙ В МИЛЛИОНЫ ЖИЗНЕЙ (посты # 9-13)

ГЛАВА 5. АРМИЯ ТРОЦКОГО И АРМИЯ СТАЛИНА (посты # 14-24)

ГЛАВА 6. «ЛЕНИНГРАДСКОЕ ДЕЛО» (посты # 25-29)

ГЛАВА 7. КОНСТАНТЫ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ СТАЛИНА (посты # 30-34)

ГЛАВА 8. БЫЛ ЛИ СТАЛИН АНТИСЕМИТОМ? (посты # 35-37)

ГЛАВА 9. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ. СТАЛИН: ЧТО ЭТО БЫЛО?… (посты # 38-42)


ОТ АВТОРА

Более чем тридцатилетнее знакомство с большей частью литературы о Сталине привело меня к парадоксальному выводу: все, что написано об этом человеке в России и за рубежом, — все правильно, и негативное, и позитивное. Это был действительно выдающийся государственный и политический деятель национального и мирового масштаба, и многие его деяния, совершенные им в первой половине XX столетия, оказывают существенное влияние на мир и в XXI веке. Но правильно и то, что многие его действия следует оценивать как преступные по отношению к обществу и к людям. А главное — практически единолично управляя в течение тридцати лет крупнейшим на планете государством, он своими действиями последовательно завел Россию и ее народ в исторический тупик, выход из которого оплачен (и еще долго будет оплачиваться) не поддающимися исчислению человеческими жертвами. Но не менее верно и то, что во многих случаях противоречивое его поведение было вызвано не только параноидальными чертами его характера, а и тем, что исторические обстоятельства постоянно ставили его в такие условия, в каких нормальный человек не смог бы выжить ни в политическом, ни в физическом плане.

Вот все это я и попытался показать в предлагаемой книге, в процессе работы над которой я стремился постоянно выверять то, что написано о Сталине у нас в стране и за границей, документами, хранящимися в государственных архивах России (ГАРФ, РГАСПИ, других) и беседами с людьми, мнение которых по исследуемой теме представлялось мне важным. Я благодарен судьбе за то, что на протяжении десятков лет такие люди на моем пути постоянно встречались и ни один из них не отказывался свое мнение высказать. Но в особенности хочу выразить признательность кандидату исторических наук, генерал-лейтенанту внешней разведки Леониду Петровичу Решетникову, который на протяжении последних пяти лет терпеливо выслушивал даже самые мои неожиданные мысли об исторической роли Сталина и при этом всякий раз завершал наши беседы, а порой и горячие споры своими собственными размышлениями. Эти беседы сыграли свою роль в формировании моего видения сталинского феномена.

http://ehorussia.com/new/node/10233?page=1

Последний раз редактировалось VladRamm; 21.12.2014 в 23:01.
Ответить с цитированием
  #2  
Старый 21.12.2014, 18:35
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 1.

ГЛАВА 1. ПРОШЛОЕ В РОССИИ НЕПРЕДСКАЗУЕМО

Так получилось, что над этой темой я работал всю свою сознательную жизнь. Не всегда с ручкой в руках, с помощью пишущей машинки или компьютера, часто мысленно, в армии и на охоте, в России и за рубежом, но именно писал.

А началось все это еще в марте 1953 года. Я учился тогда в 7-м классе Транспортной школы г. Бодайбо (Иркутская область).

Простое деревянное одноэтажное, вытянутое в длину здание, с десятком выходивших на улицу больших окон с характерными для Сибири двойными рамами. Просторная светлая классная комната с тремя рядами парт. По углам сложенные из кирпича и затянутые поверху черным листовым железом две полукруглые так называемые печи-голландки. В классную комнату они выходили полусферами, а топились из коридора дровами. Тепла они давали много, а в классе было всегда чисто.

6 марта, в пятницу, у нас шел урок математики. Было где-то около полудня. Зима еще и не думала отступать. Днем, правда, уже стали появляться сосульки под навесами крыш, но по ночам еще давили морозы, а снежные сугробы таять вроде как и не собирались.

В классе было тепло. И тихо. Все ученики молча склонились над тетрадками и чуть слышно скрипели перьевыми ручками, решая задачу. Молодая, строго одетая в юбку и жакет учительница стояла у чисто побеленной стены и, не обращая на нас внимания, во что-то задумчиво вглядывалась за окном. А, может быть, и не вглядывалась, а просто думала о чем-то своем. Во всяком случае, дав задание, практически не обращала на нас внимания. Тишина прерывалась только тихим стукотком. Это время от времени, когда чернила на пере пересыхали, кто-нибудь из нас с размаху (девчонки аккуратно, а мальчишки именно с размаху, не глядя) обмакивали ручки в стоявшие перед каждым округлые приземистые стеклянные чернильницы-непроливайки.

Внезапно дверь в класс шумно и широко распахнулась. Все враз подняли головы. На пороге стояла, не заходя в комнату, наша классная руководительница, учительница русского языка и литературы Полина Ивановна. По щекам ее текли слезы. Было заметно, что она с трудом справлялась с волнением и некоторое время смотрела на класс в молчании. Мы замерли, не понимая, в чем дело, но ощущая, что случилось что-то сильно неприятное. Не шелохнулась и учительница математики у окна.

— Ребята… — сдавленным голосом, в котором прорывалось едва сдерживаемое волнение, промолвила Полина Ивановна. — Горе-то какое… товарищ Сталин умер…

Мы, не зная, как вести себя в такой ситуации, тихо встали. Не хлопнула ни одна крышка на парте. И так же молча долго стояли…

Занятий в этот день больше не было. Я пришел домой и стал ждать маму с работы. Жили мы с ней в небольшой комнатушке, 5 метров в длину и 2 метра в ширину. Ровно напополам жилье наше перегораживала печка. В комнате всегда было холодно. По ночам, если на полу оставалась стеклянная банка с водой, то к утру мы находили в ней лед. Мама работала уборщицей в конторе Бодайбинской железной дороги (была у нас такая узкоколейная дорога, протяженностью километров 100, которая соединяла г. Бодайбо с Ленскими золотыми приисками) и домой с работы приходила поздно, после семи вечера. Но в этот день и она пришла рано. Я сразу кинулся к ней:

— Мама, ты знаешь, Сталин умер! Горе-то какое!

И заплакал. Мама села на кровать, на которой мы обычно сидели вдвоем, так как другой мебели у нас не было, положила мне на голову руку, погладила и сказала:

— Не плачь, сынок. Сталин был плохим человеком…

Я растерялся. Никогда ранее мама ничего подобного не говорила. В школе же нам внушали, что Сталин — гений, что он никогда не ошибается, все и всегда делает правильно, живет для народа и что все советские люди, включая и нас самих, его беззаветно любят. Мамины слова шли вразрез с тем, что мне говорили о Сталине в школе.

Сталина я раньше видел. В кино. В Бодайбо в единственном в городе кинотеатре, куда мы, ребятишки, ходили по воскресеньям, перед каждым киносеансом прокатывали документальный киножурнал «Новости дня», где вождя иногда показывали. Помню даже перед кинолентой «Тарзан», в титрах которой стояло: «Этот фильм взят в качестве трофея после победы над Германией в Великой Отечественной войне», обязательно шел киножурнал с официальной хроникой.

Однажды слышал и голос. Причем не на пластинке, а вживую, по радио. Запечатлелся в памяти его глуховатый тембр, неторопливо выговариваемые с заметным грузинским акцентом слова. Речь, о которой я говорю, транслировалась по радио, по-моему, 2 сентября 1945 года. Смысла сказанного я, естественно, не понял, а вот голос запомнился. Наверное, слышал я его и раньше, все слушали его редкие выступления по радио, но в памяти не отложилось, мал был. А в сентябре 1945-го мне было уже 6 лет и 7 месяцев.

Фраза мамы о том, что Сталин был «плохим человеком», тогда, в марте 1953 года, меня потрясла. Но смысл ее я понял много позже. Уже после 1956 года от мамы узнал, что политический курс Сталина железным катком прокатился через судьбу всей нашей семьи. Во время коллективизации в крупном сибирском селе Успенка Тюменской области семья наша была раскулачена. И это обстоятельство аукалось мне потом всю жизнь. Вот только один пример.

В 1960 году, когда я служил в армии в г. Чите, почти весь личный состав нашей части перевели в создававшееся рядом ракетное подразделение. Но меня, секретаря комсомольской организации мотопехотного полка, оставили на прежнем месте. Мне не хотелось расставаться с моими товарищами-сослуживцами, особенно с моим другом, талантливым солдатским поэтом Игорем Красиковым, и я пошел к полковому особисту (а именно он отбирал солдат для перевода в ракетную часть), выразив просьбу продолжить службу в ракетном подразделении. Майор внимательно посмотрел на меня, помолчал, а потом сказал:

— Ракетный полк — часть особой секретности. А ты что, Кузнечевский, забыл, что у тебя отец и дед раскулачены? Ты-то, может быть, и забыл, да мы помним.

Я вспыхнул:

— Мой отец, младший сержант Кузнечевский, в декабре 1941 года в составе сибирской дивизии воевал под Москвой, был ранен при взятии города Калинина, а после госпиталя был переброшен в Ленинград и в апреле 1942 года погиб… Майор с сожалением посмотрел на меня:

— Это, рядовой Кузнечевский, не имеет ровно никакого значения. Твой отец раскулачен. Его счастье, что погиб.

— Как же вы тогда меня комсомольским секретарем-то поставили?

— Так ведь пехотный полк — не секретная часть. А потом, кому-то и работать надо. Не всех же по анкетам рассаживать.

После этого случая у меня в жизни еще много чего было. Но стоило мне начать выдвигаться куда-то вверх по служебной лестнице, как тут же находился курирующий меня «майор-особист», который занудно рассказывал мне о моем «законном» месте в моем Отечестве и объяснял, почему я не имею права занять эту должность.

Правда, меня это никогда особо не расстраивало, потому что первостепенными авторитетами для меня всегда были мой отец, отдавший жизнь за Родину во время войны, мама, вырастившая нас со старшим братом после войны, Россия и государство Российское, народ наш русский, а потом, позже, к этим ценностям добавилась моя семья, которую, правда, по-настоящему мне удалось создать только с третьей попытки.

Эти настоящие, с моей точки зрения, ценности я никогда не отождествлял ни с существующей властью, ни с КПСС. Но описанные выше обстоятельства с годами все больше и больше вызывали мой интерес к тому, в каком обществе я живу. Что именно было построено в России после октября 1917-го? Какая социально-политическая система? Была ли альтернатива этой системе? Какое место в ней отводилось моему народу и что сам народ думал о ней? Достоин ли был мой народ той социально-политической системы, в которой он жил столько лет? Почему так долго терпел этот режим? И кто такой, в конце концов, Сталин, с которым все это связано крепкими узами?

Эти вопросы начали занимать меня еще со времени учебы в Бодайбинском горном техникуме, куда я поступил в 1955 году. В библиотеке техникума были представлены все отдельные работы Сталина. До сих пор помню твердые красные тисненные золотом обложки этих книг. Я практически все их вытаскал из библиотеки и не вернул ни одной: никому они не были нужны, а раз так, то я и не возвращал их обратно. Но прочитал. Не все, конечно, понимал, но читал с живым интересом. Более глубоко над перечисленными выше вопросами задумался после того памятного разговора с майором-особистом. Но по-настоящему передо мной встала во весь рост тема Сталина как предмет научного исследования в начале 1960-х, когда я поступил на философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова.

Однако приступить к ее изучению так, как мне хотелось, то есть объективно, я не мог. В 1961—1962 годах литературы о Сталине было сравнительно много, но практически вся она носила обличительный характер и в основном это была публицистика, глубоких исторических работ не было. Меня эта односторонность не устраивала. Хотелось самому разобраться не только в личности Сталина, но и в той политической системе, которую он, как нам всем внушали, в России для нас построил за 30 лет своего управления. А для этого советский социализм нужно было сравнить с каким-то другим, какого мы не знали и видеть не могли.

Между тем в так называемом социалистическом лагере была страна, которая была абсолютно закрыта для публичного изучения, потому что ее руководство строило социализм, радикальным образом отличающийся от советского. А ее руководитель, Иосип Броз Тито, снискал себе славу личного противника Сталина еще при жизни последнего, в 1940-е годы. Этой страной была Югославия.

В 1965 году, будучи студентом 3-го курса философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, я заявил тему критического осмысления югославской общественной системы (никакой другой темы по Югославии, кроме критики, тогда заявить было невозможно). Но в советской научной литературе исследований югославского пути к социализму в форме комплексного подхода тогда просто не существовало. В пропаганде же опыт Югославии противопоставлялся советскому строю. В силу этого правящей тогда КПСС было необходимо иметь в своем распоряжении научную критику югославской теории и практики. Наверное, именно поэтому мне было разрешено начать разрабатывать эту тему и был открыт доступ к литературе так называемого специального хранения в библиотеках Москвы.

Для меня же это была еще и единственная возможность получить доступ к критической литературе о Сталине на английском и сербско-хорватском языках. Пришлось для этого выучить сербско-хорватский язык. В широком доступе учебников не было, изучал языки по английским учебникам, которые удалось найти в букинистических магазинах Москвы.

Моя курсовая работа плавно перетекла в дипломную, на защите которой мои оппоненты, два доцента философского факультета, неожиданно предложили засчитать мой диплом в качестве кандидатской диссертации, на что руководство философского факультета, конечно, пойти не решилось. Единственное, что руководитель кафедры научного коммунизма профессор Ковалев рискнул сделать, так это дать мне рекомендацию в аспирантуру. Но его тут же «поправили»: мне дали так называемый «свободный диплом». В СССР каждого выпускника ВУЗа, за исключением иностранцев, в обязательном порядке обеспечивали направлением на работу. «Свободный диплом» на практике означал получение так называемого «волчьего билета»: меня, обладателя «красного диплома», т.е. диплома с отличием, лишили рабочего места.

Но «на улице» я находился недолго. Вице-президент АН СССР, директор Института философии АН СССР, академик Константинов, научный руководитель моего дипломного проекта, узнав, что я оказался без распределения, написал ректору МГУ академику Петровскому письмо с просьбой направить меня на работу в распоряжение Академии наук СССР. Так я стал стажером-исследователем Института философии АН СССР, а затем младшим научным сотрудником Института экономики мировой социалистической системы АН СССР и уже официально смог продолжать изучение югославского пути к социализму.

В 1972 году я впервые приехал в научную командировку в Югославию и обнаружил в библиотеках Белграда и Загреба не только мощный пласт югославской, но и англоязычной литературы о Сталине и переведенные на югославские языки работы всех репрессированных советских коммунистических деятелей, начиная с Л. Троцкого и Н. Бухарина. А позже, работая в советском посольстве в Белграде, я получил возможность заказывать литературу о Сталине из Парижа, Лондона, Амстердама через своих друзей, профессоров Белградского и Загребского университетов.

Работа над задуманной книгой о Сталине продвигалась успешно, и к 1989 году я подготовил первый ее вариант. Но в это время генерал Д. Волкогонов, бывший начальник политуправления Советской Армии, написавший до этого несколько книг об идеологическом воспитании советского офицера с позиций советского марксизма и никогда Сталина не критиковавший, вдруг заявил с экрана ТВ, что он развенчал генсека, подготовив к изданию книгу «Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина», где впервые широко использовал доселе не доступный никому архив Сталина. Это было действительно первое в СССР публичное исследование, где Сталин остро критиковался на основе обильного цитирования архивных документов. Не эпоха Сталина, не сталинизм как система, а именно лично генсек, которому противопоставлялся Ленин как носитель «правильного» социализма.

Бесспорной заслугой Волкогонова нужно считать тот факт, что он своей монографией взломал плотину научного молчания и ввел в оборот архивные документы по теме.

Правда, и цену за это генерал заплатил большую: пришлось изменить все свои прежние взгляды и перейти в лагерь безудержных критиков не только Сталина, но и КПСС, советской власти, а потом и Ленина. В 1989 году в награду за это он был избран народным депутатом СССР, а потом — в Верховный Совет РСФСР. Такой ценой ему удалось в 1989 году выпустить в свет четырехтомник с критикой Сталина и выйти на западного читателя. К генерал-полковнику Главного политического управления Советской Армии пришли слава и деньги.

Однако на деле исследование Д. Волкогонова отличалось эклектичностью публикуемого материала, отсутствием новых выводов и заключений. Концептуально это был перепев западной сталинианы. И хотя автор был допущен в архивы Политбюро ЦК КПСС, в его книге принципиальных открытий не случилось. За исключением цитат из архивных источников, все остальное ранее было опубликовано как в нашей периодической печати, так и в зарубежных монографиях.

Но после его публикаций книги о Сталине стали у нас плодиться как грибы после дождя. Правда, всему этому потоку недоставало объективности в анализе изучаемого феномена.

На 99% это была даже не критика Сталина, а, попросту говоря, брань в его адрес и сталинизма как системы, по сути, критика советского, а по большому счету Российского государства как политического института.

При этом со временем обнаружилось, что на волне антисталинизма проявили себя не столько критики Сталина, сколько люди, по каким-то причинам ненавидящие Россию как страну, Российское государство в его историческом развитии и более того — презирающие русских как народ, как нацию. Все они неизменно объявляли себя врагами Сталина и сталинизма. Это меня сильно удивило. Получалось, что Сталин, борясь с такими людьми, выходит, боролся не только с противниками созданного им политического режима, но и с врагами России. Это обстоятельство еще более обострило мой интерес к исследуемой проблеме.

Постепенно я стал приходить к выводу, что Сталин был фигурой совсем не однозначной, и мазать его только одной краской было неверно. Стало ясно, что Н. Хрущев, обрушив в 1956 году на XX съезде КПСС уничтожающую критику в адрес Сталина, преследовал всего лишь одну цель — в глазах российской и мировой общественности освободить самого себя от обвинений в преступлениях.

После отстранения Хрущева от власти в 1964 году на прилавках книжных магазинов стали появляться и книги, позитивно оценивающие Сталина и его деятельность. Но это была, опять же, одна краска: оправдывались абсолютно все деяния Сталина. Авторы не замечали миллионов жертв, которые «виноваты» были только в том, что не хотели принимать диктата над ними большевистского политического режима.

Но сам я после книги Волкогонова продолжать тему Сталина больше не хотел. Рукопись почти законченной работы была заброшена на антресоли, и я к ней не прикасался почти 16 лет. Хотя книги о Сталине на русском и иностранных языках читать не переставал, конспектировал все, привлекавшее мое внимание, и пополнял свой личный архив.

Однако на протяжении этих лет меня все чаще посещала мысль о том, что нужно вернуться к заброшенной на антресоли рукописи. И все же, чтобы прийти к окончательному решению в этом плане, мне чего-то недоставало.

Потом я понял, чего именно. Во всем огромном массиве сталинианы, где публиковалась масса детальных сведений о взаимоотношениях генсека с его окружением, начиная с Ленина, недоставало информации о личности генерального секретаря ЦК РКП(б), его, так сказать, психологического портрета. А без понимания этого аспекта я не видел смысла продолжать свою работу.

Правда, в США и Англии уже была в 1973 году издана книга «Сталин. Путь к власти. 1879—1929. История и личность», автор которой претендовал на то, что он создал психологический портрет генсека. Написанная серьезным американским исследователем Робертом Такером, она стала хрестоматийной в мировой сталиниане, но только для западного читателя. Меня она удовлетворить не смогла прежде всего тем, что ее автор, на мой взгляд, не смог глубоко проникнуть в психологическую обстановку российского (именно российского, а не советского) общества того времени. Проживая в Москве с 1946 по 1953 год, женившись на советской гражданке, Такер описывал советскую, а не русскую действительность.

Он слишком уж сконцентрировался на внешних психологических особенностях личности Сталина, практически оставив за пределами своего внимания историческую обстановку того времени, традиции русской культурной жизни, исторический характер русского народа. А отсюда — не смог понять глубинных причин сталинских действий. А ведь еще Гегель в своей «Философии истории» обращал внимание на то, что исторические герои всегда действовали не столько в силу своих личных качеств, сколько в силу того, что требовали от них исторические обстоятельства.

Такер жил в советском мегаполисе. Москва, конечно, столица России, но все же не Россия во всей ее глубине и широчайшем многообразии. Работник американского посольства мог наблюдать только жизнь столичного города, да и то как иностранец: ему был запрещен доступ во многие места и квартиры. Откуда же ему было узнать (понять) традиции русской культурной жизни в самом широком понимании этого слова, исторический характер русского народа? Только из газет, радио, литературы. Характер российского общества понять невозможно, не зная, чем, какими мыслями и чаяниями живут люди в Сибири, в Татарстане, на Алтае, на Дальнем Востоке, в Магадане. Такер к этой жизни прикоснуться не мог. Хотя некоторые американцы, не в пример Такеру, это понимали.

Так, в середине мая 2008 года Россию покидал посол США в РФ Уильям Берне, которому довелось дважды быть на дипработе в Москве — в 1990-е годы в качестве первого секретаря американского посольства и в 2005—2008 годах уже послом США. По его собственным словам, он совершил более 40 поездок по России, от Калининграда до Чукотки и от Мурманска до Северного Кавказа, пересек 11 часовых поясов. И тем не менее в конце своей карьеры он заметил:

«Я покидаю Россию с определенной долей смирения, смирения в том смысле, что, наверное, стороннему лицу невозможно понять до конца Россию… Впечатлений у меня — огромное количество. И первое — что сидя в Москве, понять Россию невозможно»{1}. (Все сноски - в конце - В.Р.)

Что же касается психологического портрета Сталина, то вакуум в этом плане заполнил роман Владимира Успенского «Тайный советник вождя». Эти два тома, в полном объеме увидевшие свет только в 2004 году, произвели на меня сильное впечатление. Я благодарен генерал-лейтенанту Леониду Шебаршину, который в конце 1990-х годов в одной из наших бесед обратил мое внимание на этого автора.

Жанр произведения Успенского определен как роман-исповедь, то есть мы имеем перед собой художественное произведение, к моей работе, казалось бы, никакого отношения не имеющее, так как я пишу в жанре исследования. Однако поскольку о Сталине к моменту появления этой книги мне было известно немало, то с первых же страниц романа В. Успенского мне стало ясно, что в романизированном Сталине Успенского по большому счету все — правда. Почти каждый рассказанный в романе конкретный сюжет подтверждался имеющимися в моем личном архиве документами, свидетельствами очевидцев из многочисленных мемуаров и работами самого Сталина.

Сказанное не означает, что я разделяю все взгляды и оценки В.Д. Успенского об исторической роли Сталина. Но я высоко оцениваю талант и честность писателя. В известном смысле книга Успенского подтолкнула меня к решению через 16 лет вернуться к рукописи о Сталине.

Предлагаемая мною книга построена на документах, свидетельствах, мемуарах, исследованиях российских и зарубежных авторов. Но есть в ней и элемент субъективности.

Мой отец Кузнечевский Дмитрий Федорович и мой дед, Кузнечевский Федор Ксенофонтович, стали жертвами сталинских репрессий. До революции 1917 года дед держал в своих руках экономику крупного сибирского села Успенка Тюменской области, имел крупную библиотеку, конюшню со скаковыми лошадьми, для выполнения сезонных работ нанимал до 250 наемных рабочих, среди которых была и моя мама, Анна Колесова, из многодетной (7 детей) бедной семьи. Дед выделял ее из всех за старание и честность. И когда его сын Дмитрий признался в том, что влюбился в работающую в их хозяйстве батрачку, дед раздумывал недолго: «Анна — работящая девушка, если любишь — женись, веди ее в дом». Это был 1927 год. В 1929-м родился мой старший брат, Колька. А в 1933-м деда и отца раскулачили.

Раскулачивал родной брат моей мамы, Алексей Колесов, который до революции был деревенским пастухом, а в 1932-м, как сын трудового народа, потомственный батрак, был поставлен первым секретарем районного комитета ВКП(б). Моего деда Алешка, как всегда называла своего непутевого брата моя мама, ненавидел люто за авторитет на селе, за богатство.

Как рассказывала мама, в одну из летних ночей 1933 года к нам в дом прибежала встрепанная родная сестра мамы Шура и сказала, что Алешка дома пьет самогон с двумя гэпэушниками. Утром они придут раскулачивать всю семью деда, описывать имущество и отправят всех в ссылку.

Дед был мужик решительный. Он тут же, ночью, собрал семейный совет, на котором вынес свое решение:

— Митька, бери лошадей, Анну и Кольку и сейчас же отправляйся в Тюмень. Садись там на поезд и поезжай на Сахалин, там тебя не найдут. Лошадей оставишь Верке (старшая сестра моего отца, жила к тому времени в Тюмени), там разберемся.

— А как же ты, отец? — спросил отец.

— А что они мне сделают? Мне уже седьмой десяток идет. Ну, отберут все, так что теперь? У них власть. Буду ждать вас, когда все, может быть, переменится…

Дед, похоже, понимал, что он жертвует собой ради сохранения жизни своего сына, и шел на это сознательно, в крепких сибирских семьях такие отношения были обычным делом, никто не держал это за подвиг.

Отец был мужиком не менее решительным, чем дед. Он тут же подхватил на руки моего четырехгодовалого старшего брата и, практически без вещей, вместе с мамой гнал всю ночь на лошадях почти 50 километров до Тюмени, а потом почти месяц они добирались до г. Оха на Сахалине, где прожили 6 лет.

В конце 1938 года отец услышал, что Сталин приказал не преследовать больше раскулаченных крестьян, и родители вернулись в Успенку. Деда давно уже не было в живых. Алешка утром того же дня, когда родители бежали из села, взбешенный тем, что Митька Кузнечевский с родной сестрой Алешки скрылись, арестовал Федора Ксенофонтовича и поместил в камеру с уголовниками. Дед потрясения не выдержал и через несколько дней умер прямо в камере.

Однако отца и на этот раз не оставили в покое. Кто-то, по-видимому, все тот же брат мамы Алексей, «стукнул» в НКВД, что в деревню вернулся раскулаченный Кузнечевский. Но отца опять предупредили, что утром его «придут брать» (мир никогда не оставался без добрых людей). Под угрозой ареста, и снова ночью, он опять был вынужден бежать. В этот раз у него на руках, кроме моего 10-летнего брата, был и я, двух недель от роду.

Через месяц мои родители, проделав огромный путь на поезде до Усть-Кута, а потом на пароходе по реке Лене и ее притоку реке Витим, добрались до города Бодайбо, Иркутской области, столицы Ленских золотых приисков. Отсюда отец в июне 1941 года ушел на войну. В декабре 1941 года в составе сибирской дивизии он уже участвовал в подмосковном наступлении, в частности, в штурме железнодорожного вокзала в городе Калинине. Потом, после ранения и госпиталя, был переброшен под Ленинград, где в апреле 1942-го погиб.

В справке Архива Министерства обороны РФ, которую я получил много позже по своему запросу, сказано: «Командир отделения 320 стрелкового полка 11 стрелковой дивизии, младший сержант Кузнечевский Дмитрий Федорович 1906 г.р., место рождения не указано, призван Бодайбинским горвоенкоматом в июне 1941 года, погиб 21 апреля 1942 года и похоронен в 2,5 км восточнее деревни Дубовик Тосненского района Ленинградской области в братской могиле. Место рождения не указано, родственники — кто не указано — проживают в г. Бодайбо». Вот и все сведения. Впрочем, не все. Господь распорядился так, что ровно через 51 год, 21 апреля 1993 года, в нашей семье, немного раньше положенного срока, у нас с Ларисой родился сын, ровно в день гибели в бою с немцами моего отца. Сына мы в честь моего отца назвали Дмитрием, решив, что он совсем не случайно появился на этот свет именно в этот день: пришел на смену.

Довелось мне увидеть еще живыми и участников описанных выше событий. Летом 1961 года я возвращался из Москвы в Читу, к месту службы, с первенства Вооруженных Сил СССР. Начальство разрешило мне на неделю задержаться в Тюмени, чтобы навестить родственников моих родителей. Там я разыскал еще живого брата мамы, того самого Алешку, который раскулачивал моих родителей. Было ему уже за 70 лет. Жил и работал он все в том же селе Успенка. Только не первым секретарем райкома партии, а конюхом. На мой вопрос, почему он так поступил с моими родителями, дед Алексей, не глядя на меня, потупив глаза, только и сказал:

— Такое было время…

Да, вот такое было время. Право умереть за Родину было у всех, а права на человеческую жизнь, или хотя бы на память об этой жизни, Родина своим сынам не предоставляла. Такова была сущность политического режима, который существовал в стране с октября 1917-го до декабря 1991-го.

В справке Архива МО РФ не случайно не указано ни где родился отец, ни кто родственники. Не существует и подлинной записи о моем рождении. Дело в том, что родители, как я уже говорил, вынуждены были в феврале 1939 года спешно, ночью, под угрозой ареста, бежать из Успенки, не успев зарегистрировать в селе факт моего рождения. Добравшись до г. Бодайбо, отец и мать пошли в городской орган регистрации, неся меня, двухмесячного, на руках. Женщина, выдававшая метрики о рождении, видя, что перед ней переселенцы, спросила, где родился мальчик. Село Успенка назвать было нельзя, так как там отца дожидался ордер на арест как раскулаченного. Если бы информация из Бодайбо туда ушла, отца нашли бы и арестовали. Поэтому мама назвала местом моего рождения г. Тюмень. Как она позже рассказывала мне, они с отцом исходили из того, что областной центр проверять не станут, даже если информация из Бодайбо туда и придет. Во-первых, Тюмень — город большой, а во-вторых, стоит он на Транссибирской магистрали, человеческий поток через него проходит огромный, там можно легко затеряться. Паспортистка вдаваться в подробности не стала и, записав место моего рождения со слов родителей, выдала метрики на меня.

Теперь я понимаю, почему на фронте отец не назвал место своего рождения. Он и на войне думал о том, как защитить жену и сыновей от преследования НКВД: укажи он село Успенку, шлейф раскулачивания всю жизнь тянулся бы за его семьей (а выжить на войне он, судя по всему, не рассчитывал). Но бесчеловечная большевистская система оказалась бдительней, чем думалось отцу: позже мою связь с погибшим на войне отцом НКВД все же вскрыло, и меня, как сына раскулаченного сибирского крестьянина, всю мою сознательную жизнь тыкали в мою родословную вплоть до русской либеральной революции 1991 года.

Последний раз редактировалось VladRamm; 21.12.2014 в 18:48.
Ответить с цитированием
  #3  
Старый 21.12.2014, 18:36
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 2.

* * *

Необходимая оговорка. Предлагаемая монография — не хронология жизни Сталина. В российской сталиниане жизнь Сталина исчерпывающе, на мой взгляд, отражена в работах Ю. Емельянова, Н. Капченко, других книгах. Но в особенности считаю необходимым отметить дилогию Рыбас С.Ю., Рыбас Е.С.{2} К ней и отсылаю интересующихся.

Я же писал не политическую биографию советского вождя. В мою задачу входил анализ тех действий и поступков Сталина, которые сыграли важную роль в становлении его как политического и государственного деятеля российского и мирового масштаба.

Главное же, к чему я стремился при этом, — понять мотивацию этих действий. Для меня важно — почему Сталин вел себя в той или иной ситуации именно так, как он себя вел, а не иначе. Какие цели он при этом перед собой ставил? И ставил ли вообще? Что из задуманного ему осуществить удалось, а что — нет?

Для абсолютного большинства авторов сталинианы, особенно зарубежных, остается фактом, что Сталин вел свою собственную войну против своего народа. Но была ли такая война? А если временами это и походило на войну с народом, то почему Сталин это делал?

При этом я полностью отдаю себе отчет в том, что нам, живущим всего-то лишь несколько десятков лет после смерти Сталина, ответить на эти вопросы адекватно вряд ли удастся. Да и сам Сталин, как подлинная историческая личность, всей своей жизнью оставил нам больше вопросов, чем ответов на них.

Строго говоря, и я предпринял попытку всего лишь поставить вопросы:

Почему литература о Сталине через десятки лет после его смерти стала набирать силу и пользоваться все более широким спросом? Почему в XXI столетии в книжных магазинах не только Москвы, но и глубокой провинции России стали появляться стеллажи, на которых написано: «Книги о Сталине»? Почему возле этих книжных полок в Москве и Твери, Ярославле и Рязани, Пестово и Устюжне толчется молодежь?

И, наконец, главный вопрос, из разряда «проклятых», который не перестает мучить многих из нас: коли Сталин был, как иногда пишут отечественные публицисты, «проклятием России», тогда, выходит, наши отцы, матери и деды, да и многие из нас, прожили свою жизнь напрасно? Так ли это?

http://ehorussia.com/new/node/10233?page=2
Ответить с цитированием
  #4  
Старый 21.12.2014, 18:45
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 3.

ГЛАВА 2. НАРОД ТАЛАНТЛИВ, А «НОБЕЛЕВЦЕВ» МАЛО. ПОЧЕМУ?

«ОБРАЗОВАННЫЙ МУСОР» — ВРАГ СОЦИАЛИЗМА

По неофициальным подсчетам ЮНЕСКО, в XX веке каждое третье открытие в мире связано с Россией. Однако формального отражения в сфере международных научных наград и признаний эта ситуация не получила. Как представляется, причина такого положения кроется в родовой травме большевистской идеологии, базирующейся на идеологии марксизма, апологетически воспринятой Лениным и положенной в основу государственности Советской России.

И это при том, что за годы советской власти было создано совершенное и мощное наступательное и оборонительное вооружение в мире и промышленная база для его воспроизводства. Как теперь ясно, это стало возможным за счет колоссального напряжения сил оставшейся в Советской России после октябрьского переворота технической интеллигенции и массового трудового героизма народа. Но при этом представителей культурной и духовной интеллигенции руководители большевиков из России насильственно выбрасывали за границу, русских православных священнослужителей как основу и фундамент духовного развития русского народа просто физически уничтожали.

Откуда произошла эта человеконенавистническая линия на уничтожение мыслящего потенциала нации? Гадать не приходится — от «учения Маркса, которое всесильно, потому что оно верно» (Ленин). Критерием ценности человека в этом учении выступала не духовная и интеллектуальная составляющая, а низкопробная человеческая зависть определенной части общества, находящейся на нижних ступенях социальной лестницы, к чужому богатству и образованию.

Всякая революция низвергает старую власть, писал Маркс{3}. А второй основоположник «всесильного учения», Ф. Энгельс, уточнял: старая власть — это богатые, новая власть должна состоять из бедных. Поэтому социальная революция — это открытая «война бедных против богатых»{4}.

В 1960-х годах немецко-американский философ и социолог Герберт Маркузе довел эту идею до абсурда, когда провозгласил идею о революционной роли аутсайдеров (люмпены, преследуемые нацменьшинства и т.п.). В те годы радикальные слои студенчества и интеллигенции стран Западной Европы, но прежде всего — в ФРГ и Франции, приняли идеи Маркузе на вооружение, за чем последовали левоэкстремистские выступления на Западе. Сегодня этой идеей пользуются организованные отряды международного терроризма. Так что и здесь ноги растут из марксизма.

В «Принципах коммунизма» (1847 г.), произведении, которое легло в основу «Манифеста Коммунистической партии» (1848 г.), Энгельс строго отчитывал «демократических социалистов» за то, что те выступают за «уничтожение нищеты и устранение бедствий нынешнего общества», в то время как бороться надо, учил он, «против богатых». Если вы этого еще не поняли, пенял им друг и идейный соратник Маркса, значит, вы являетесь «либо пролетариями, которые еще недостаточно уяснили себе условия освобождения своего класса, либо представителями мелкой буржуазии»{5}.

Трезвые головы в рабочем движении находились и тогда. И они вслух недоумевали: каким же образом бедные, прогнав богатых, которые в подавляющей своей части одновременно с этим являются еще и образованными и имеют опыт управления делами общества, смогут с ними справиться? Ведь ни соответствующего образования, ни опыта у них нет!

Энгельс сердился на непонятливых (О. Бёнигка, А. Бебеля, других) и отвечал: смогут, управляют же рабочие своими потребительскими товариществами «так же хорошо и гораздо более честно, чем буржуазные акционерные общества»{6}. Разнокачественность уровней управления (небольшим добровольным товариществом и государством) в расчет, конечно, не принималась.

До конца своей жизни основоположники марксизма убеждали своих последователей, что для того чтобы «строить» общество по сконструированным ими для рабочего класса чертежам, ни ума, ни специальных знаний и не надо. В их видении как-то вообще не сопрягались понятия «социализм» и «интеллигенция». Более того, к этой последней они всю жизнь испытывали стойкое недоверие, подозрение и даже презрение.

В переписке с упомянутыми выше руководителями немецкой социал-демократии в последние годы своей жизни Энгельс объяснял, что для строительства нового общества вполне достаточно просто классового инстинкта пролетариата.

Самое большое препятствие, считал он, заключается не в обобществлении крупного производства («здесь не будет совершенно никаких трудностей»), а в наличии «мелких крестьян и тех назойливых, сверхумных образованных, которые тем больше делают вид, что все знают, чем меньше они смыслят в данном деле». Именно «образованные», считал Энгельс, должны еще многому «учиться у рабочих», а не наоборот. Предлагал он и рецепты относительно того, как устранить указанное им препятствие.

Что касается техников, агрономов, инженеров, архитекторов, школьных учителей и т.п., без которых Коммунистической партии, когда она придет к власти, на первых порах не обойтись, то «на худой конец, — писал он, — мы можем купить их для себя». А если среди них все же окажутся предатели, что, конечно, будет наверняка, то они «будут наказаны как следует в назидание другим… и поймут, что в их же интересах не обкрадывать нас больше». Гуманитарная же интеллигенция, учил вождь, Коммунистической партии не просто не нужна, более того, вредна. «Мы прекрасно можем обойтись без остальных “образованных”, — писал он, — и, к примеру, нынешний сильный наплыв в партию литераторов и студентов сопряжен со всяческим вредом, если только не держать этих господ в должных рамках»{7}.

Энгельсу возражали. Так, Август Бебель, один из основателей и вождей германской социал-демократии, токарь по профессии, который много занимался самообразованием, роль и значение интеллигенции оценивал высоко. В 1891 году он с нескрываемым удовлетворением сообщал Энгельсу, что идеологическая работа с интеллигенцией приносит свои плоды: представители этой социальной группы стали все чаще вступать в партию.

Учитель стремится поправить своего последователя, разъясняя тому, что интеллигенция была и остается не более чем «образованным мусором».

«До последнего времени, — отвечает он Бебелю, — мы были даже рады тому, что по большей части избавлены от так называемой “образованной” публики. Теперь — другое дело. В настоящее время мы достаточно сильны, чтобы быть в состоянии принять и переварить любое количество образованного мусора, и я предвижу, что в ближайшие 8—10 лет к нам придет достаточное количество молодых специалистов в области техники и медицины, юристов и учителей, чтобы с помощью партийных товарищей организовать управление фабриками и крупными имениями в интересах нации. Тогда, следовательно, взятие нами власти будет совершенно естественным и произойдет относительно гладко. Но если в результате войны мы придем к власти раньше, чем будем подготовлены к этому, то технические специалисты окажутся нашими принципиальными противниками и будут обманывать и предавать нас везде, где только могут; нам придется прибегать к устрашению их, и все-таки они будут нас надувать».

Бебель, однако, не понял учителя и спустя месяц после этого обмена мнениями вновь уведомляет его, что интеллигенция проявляет все больше симпатий к коммунизму.

Раздосадованный непонятливостью ученика, Энгельс теперь уже открытым текстом предупреждает его, что если Бебель и дальше будет привлекать интеллигенцию к партийной работе, то коммунисты в этом случае неизбежно потерпят «решительное поражение»{8}.

«Еще в 1848 и в 1870—1871 гг., — вспоминает Энгельс, — я слишком хорошо убедился, как недалеко уйдешь с такими союзниками и сочувствующими в минуту опасности и как основательно можно с ними оскандалиться». Надо, пишет он, внимательно присмотреться «к способностям и характеру этих господ. Это избавит нас не только от трений, но и может в критический момент предотвратить неизбежное в противном случае решительное поражение»{9}.

Пройдет совсем немного (по историческим меркам) времени, всего-то каких-то 30 лет, и вся эта подробная инструкция по поводу того, как коммунистам после прихода к власти следует поступать с интеллигенцией, будет в буквальном смысле скрупулезно осуществлена на 1/6 части земной суши. А еще через 10 лет будет осуществлено и другое прямое указание Энгельса, в отношении второго «врага коммунистов» — «мелких крестьян» (коллективизация).

Таким образом, марксизм с самого начала своего возникновения выдвинул тезис: цель — не борьба за искоренение бедности в обществе, а война бедных против богатых, чтобы это богатство силой отобрать и перераспределить между бедными: «Бьет час капиталистической собственности. Экспроприаторов экспроприируют», — провозгласил К. Маркс в первом томе «Капитала».

Через 34 года (в 1925 году) после этого «открытия» русский писатель Михаил Булгаков в повести «Собачье сердце» выразит этот высокоученый тезис словами своего героя Шарикова гениально просто: «Да что тут предлагать… А то пишут, пишут… конгресс, немцы какие-то… Голова пухнет. Взять все, да поделить… А то что ж: один в семи комнатах расселся, штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет»{10}. Правда, опубликована эта повесть была только в 1987 году.

Закономерен и естественен вопрос: чем было вызвано такое неприятие интеллигенции у основоположников марксизма?

Ответ есть. «Виной» всему — развитый Марксом тезис Рикардо о трудовой теории стоимости.

«…НО ПАРАЗИТЫ — НИКОГДА».

Эта строчка из гимна коммунистов — «Интернационала», гласящая, что паразиты никогда не будут больше иметь права владеть землей и участвовать во власти, знакома каждому, кто жил в XX столетии. Но гражданам Российской Федерации, родившимся после русской либеральной революции 1990-х годов, вряд ли известно, что с 1918 до 1943 года гимном Советской России, а потом СССР были слова и мелодия Интернационала. Лишь во время Великой Отечественной войны Сталин приказал упразднить эту ленинско-свердловскую новацию и создать собственно гимн Советского Союза. В 1944 году у нашего государства появился гимн на мелодию А.В. Александрова и слова С.В. Михалкова и Г.А. Эль-Регистана. А до этого в торжественных случаях 27 лет страна пела следующие слова:

…Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим:
Кто был никем, тот станет всем…
Лишь мы работники всемирной
Великой армии труда
Владеть землей имеем право
Но паразиты — никогда!


Воспевание «работников всемирной армии труда» у коммунистов, как известно, восходит к теории трудовой стоимости, созданной английскими экономистами Адамом Смитом и Давидом Рикардо. Но К. Маркс кардинально переработал эту теорию и положил в основу своего учения тезис о неизбежном приходе к власти людей, занятых физическим трудом.

Элементы трудовой теории стоимости — потребительная стоимость и меновая, конкретный и абстрактный труд, учение о прибавочной стоимости, создаваемой в процессе физического труда, превращение денег в капитал, разработанные Марксом, легли в основу его вывода о том, что все производство общества зиждется на физической деятельности человека, а духовная деятельность человека, проявление его интеллектуальной сущности есть «не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»{11}.

А поскольку духовный труд есть производный от материального, тогда кто же является истинным созидателем национального богатства? Конечно же — только работник физического труда. И точка! А все остальные слои общества — паразиты на его теле.

Верный последователь трудовой теории стоимости польский революционер Вацлав Махайский (1866—1926), выступавший под псевдонимом А. Вольский, в 1898 году так и написал: «…Рабочий эксплуатируется…для паразитного существования всего образованного общества, производителей нематериальных благ»{12}.

В своей ненависти к интеллигенции Махайский полностью опирался на точку зрения Энгельса. Забегая вперед, следует отметить, что, в отличие от Ленина, позицию Махайского никогда не разделял Сталин. Более того, генсек даже выступал с резкой критикой махаевщины и тех большевиков, кто страдал этой болезнью. Так, в 30-е годы он выступил с резким обличением Н. Хрущева в приверженности к махаевщине.

10 октября 1938 года Сталин, выступая на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в связи с выходом в свет «Краткого курса истории ВКП(б)», довольно резко заметил Н. Хрущеву, что тот неправильно учит партийные кадры пренебрежительному отношению к интеллигенции. «…А между тем, без этих служащих, без этой интеллигенции, — напомнил генсек, — без людей, которые живут интеллектом, — государство существовать не может. Ни один класс не может удержать власть и руководить государством, если он не сумеет создать своей собственной интеллигенции, то есть людей, которые отошли от физического труда и живут умственным трудом. Товарищ Хрущев думает, что он до сих пор остается рабочим, а между тем, он интеллигент. (Веселое оживление в зале.) Он перестал быть рабочим, потому что живет интеллектом, работает головой, отошел от физического труда, вышел из среды рабочих.

Кое у кого из наших людей было такое махаевское отношение к кадрам. Махайский — это был один социал-демократ, я с ним в ссылке встречался, который набил руку на том, что ругательски ругал партийную интеллигенцию. Он считал, что надо истребить партийную интеллигенцию и только после этого восстановится порядок в партийных рядах. Махайский был членом партии, но на деле он был, конечно, анархистом. Вот это и называется в истории партии махаевщиной, эта ненависть к партийной интеллигенции. Конечно, Махайский был дурак, круглый идиот, потому что он не понимал, что надо не только ценить свою интеллигенцию, но весь рабочий класс, все крестьянство сделать интеллигенцией….

У нас часто бывает так: работал рабочий у станка, потом пошел учиться, стал образованным человеком, и к нему сразу пропало всякое уважение. Я считаю, что это дикость. При таких взглядах мы можем действительно загубить государство, загубить социализм… А те, которые думают, что человек, уйдя от станка или трактора и став интеллигентом, погиб для общества, есть люди прошлого. Я бы сказал, они хуже врагов, вот эти люди, которые так смотрят на нашу интеллигенцию, на людей, которые вчера были рабочими, а сегодня стали интеллигентами. Те, которые презрительно относятся к нашей интеллигенции, есть жалкие, несчастные люди, махаевцы, ничего общего с марксизмом не имеющие»{13}.

Надо сказать, что наиболее последовательная и глубокая критика марксовой трудовой теории стоимости была осуществлена в России. Об этом много писали М. Туган-Барановский{14}, Д. Менделеев{15}, другие русские теоретики. Но созданная Лениным партия большевиков прислушиваться к лучшим представителям российской интеллигенции не захотела.

Критика марксизма за пренебрежительное, уничижительное отношение к людям интеллектуального труда не прекращалась никогда даже в среде тех мыслителей, кто к социализму как к идее относился вполне лояльно. Так, один из крупнейших историков XX века англичанин Арнольд Тойнби (1889—1975) предрек поражение марксизму на том прежде всего основании, что Маркс явно недооценил роль духовной энергии в процессе производственной деятельности человека. В 1970-х годах, незадолго до своей смерти, Тойнби произнес: «Марксизм должен потерпеть поражение потому, что он лишил себя духовной силы, которая одна может привести социализм к успеху»{16}. Так оно в конечном итоге и вышло.

Захватить власть в России Ленин мог, только опираясь на идеологию основоположников марксизма. А в этой последней, как уже выяснилось, люди богатые и образованные рассматривались как основное препятствие на пути к захвату власти коммунистами. С первых же месяцев после прихода к власти Ленин неукоснительно следовал указаниям классиков в отношении интеллигенции.

Уже в декабре 1917 года он демонстрирует ту же подозрительность в отношении интеллигенции, что и его учитель Ф. Энгельс. В публицистических статьях «Волокита и разгильдяйство интеллигенции», «В чем родство между босяками и интеллигенцией»{17} он намечает программу пропагандистской кампании против интеллигенции, не стесняясь в выражениях презрительно обзывая ее: «служащими при буржуазии», «интеллигентскими прихлебателями буржуазии», «невеждами и полузнайками», называя критику большевиков с их стороны «интеллигентскими воплями», «интеллигентским воем», «комедиантскими криками» и т.д.

Во всех учебниках истории СССР и истории КПСС, во всех энциклопедиях и справочниках советского периода утверждается, что Гражданскую войну в Советской России развязали эксплуататорские классы и мировой империализм, выразителем интересов которых и выступает-де интеллигенция. Вот, например, официальное издание «Гражданская война и военная интервенция в СССР»{18}. В постановочной статье пей таким же названием с первых же строк читаем: «Победа революции вызвала ожесточенное сопротивление свергнутых эксплуататорских классов внутри страны и мирового империализма». Ленин, определяя роль империалистов в развязывании Гражданской войны в России, указывал, что именно они являются «…руководителями, двигателями, толкателями в этой войне…»{19}, обвиняя в развязывании Гражданской войны «всемирный империализм»{20}.

Все это, конечно, чистейшая ложь.

С первых же шагов советской власти вождь большевиков призывает население к насилию против «буржуазии и ее пособников». При этом он выражает сильное беспокойство по поводу того, что буржуазия, а вместе с нею и интеллигенция почему-то не выражают стремления к войне с большевиками. Буржуазия и ее пособники, беспокоится вождь, избегают крайних мер сопротивления диктатуре пролетариата. Если и далее будет так продолжаться, пишет он, то пролетариату будет негде и не на чем учиться навыкам насилия. А ведь насилие, повторяет он вслед за Марксом, носит позитивный в истории характер, ибо «всегда бывает повивальной бабкой истории».

Совершенно очевидно, учил Ленин своих последователей, что «чем более крайним является сопротивление эксплуататоров, тем энергичнее, тверже, беспощаднее, успешнее будет подавление их эксплуатируемыми»{21}.

Ленин называет и социальные слои, против которых следует ужесточить насилие: «оглушенные, запуганные буржуа, мелкие буржуа», «служащие при буржуазии», «привыкшие служить буржуазии чиновники, служащие, врачи, инженеры и пр.». При этом подчеркивает, что только пропагандистскими усилиями все эти слои и социальные группы населения России поставить в подчиненное рабочему классу положение невозможно. На их стороне образование и опыт управления. Поэтому необходимо, указывал вождь, развязать в российском обществе гражданскую войну, ибо социализм «вырастает в ходе самой напряженной, самой острой, до бешенства, до отчаяния острой классовой борьбы и гражданской войны»{22}. Напомню, эти указания вождя последовали через четыре недели после захвата большевиками власти, в декабре 1917 года. Попутно, в эти же дни, Ленин решает и судьбу Учредительного собрания: упразднить за ненадобностью{23}.

В рассматриваемый период большевики еще не стеснялись признавать, что Гражданскую войну стране навязали они сами, и даже бахвалились этим.

20 мая 1918 года Я. Свердлов, выступая на заседании ВЦИК, говорил: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах… только в этом случае мы можем сказать, что мы и по отношению к деревне сделали то, что смогли сделать для городов». А на III съезде Советов это признал и Ленин: «На все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло… Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров». Ему вторит Л. Троцкий 4 июня 1918 года: «Наша партия за гражданскую войну… Да здравствует гражданская война!»

Искусственное развязывание большевиками Гражданской войны в российском обществе проходило в потрясающе точном соответствии с указаниями основоположников марксизма: богатых и образованных как фактор гражданского общества свести к нулю, к власти военным путем привести люмпенизированные слои. Заметим: не бедных, а именно люмпенизированных.

В ноябре 1918 года Ленин говорит открытым текстом: «Опираться на интеллигенцию мы не будем никогда, а будем опираться только на авангард пролетариата, ведущего за собой всех пролетариев и деревенскую бедноту. Другой опоры у партии коммунистов быть не может»{24}. Конечно, пояснял он при этом, «строить социализм можно только из элементов крупнокапиталистической культуры, а интеллигенция и есть такой элемент». Поэтому мы будем «брать эту интеллигенцию, ставить ей определенные задачи, следить и проверять их исполнение»{25}. Ну, прямо текстуальное совпадение с пассажами из писем Энгельса к своим ученикам!

Чего сильно опасался Ленин вслед за Энгельсом? Инакомыслия, конечно. Демократии в ее сущностном виде и форме.

Правильно опасался. Велик и богат оказался культурный потенциал России. И это при том, что даже после Гражданской войны, приведшей к исходу значительной части российской интеллигенции из России, как к тому и стремились большевики, еще очень много талантливых ее представителей все же не хотели покидать свою Родину и свой народ, плотью от плоти которого они себя ощущали. При этом оставшаяся в Советской России русская интеллигенция не молчала.

На Западе до небес превозносят роман-утопию Джорджа Орвела «1984-й». А ведь роман английского писателя в идейном отношении не более чем калька с замятинского «Мы». Но Запад никогда не любил признаваться в том, что очень многое в идейном отношении он черпал из резервуаров талантливой русской интеллигенции. Кстати сказать, во многом и до сих пор не чурается этого, только ссылок не делает. А между тем это Евгений Замятин еще в 1920 году высказал в своем романе гениальное предостережение, к чему может привести стремление большевиков «осчастливить» народ при господстве только одного вида идеологии.

В том же году А.В. Чаянов, выдающийся русский ученый-аграрник, публикует фантастический роман «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», где с не меньшей, чем у Замятина, силой таланта было высказано пророчество о том, что в 1984 году, после многолетнего правления большевиков, при свободных выборах в Советы большевистская партия терпит поражение, а к власти приходит крестьянская партия и ведет страну по пути процветания.

Всего на 4 года не совпало пророчество выдающего экономиста-аграрника с действительным ходом Истории. Не в 1984-м, а в 1989-м году партия большевиков фактически утратила власть в стране при свободных выборах в Советы… Правда, к власти пришли не российские крестьяне…

Впоследствии Чаянов предложил альтернативу сталинской коллективизации. Разумеется, не простили ему этого большевики. 21 июля 1930 года он был арестован по обвинению в принадлежности к «Трудовой крестьянской партии». За четыре года следствие не смогло доказать, что выведенная Чаяновым в его романе «Крестьянская партия» существует в действительности. Тем не менее в 1935 году его ссылают в Алма-Ату, а в 1937 году вновь арестовывают и приговаривают к расстрелу. Чаянову было 49 лет.

БУХАРИН: «СТАЛИН БЫЛ «ПРОТИВ», НО МЫ ГОЛОСНУЛИ «ЗА РАССТРЕЛ»

В конце 1921 года по ряду высших учебных заведений Москвы, Петрограда, Казани, других городов прокатилась волна забастовок профессорско-преподавательского состава. Причиной их стало решение возглавляемого Е.А. Преображенским Главпрофобра о подчинении всего учебного процесса в вузах студентам-партийцам, то есть представителям люмпенизированных слоев населения. Преподаватели заявили, что вопросы выбора дисциплин, изучаемых в вузах, методик преподавания их и вообще организации учебного процесса должны находиться в ведении специалистов, то есть профессорско-преподавательского состава, а не повсеместно в руках молодых безграмотных представителей бедноты.

Комячейки вузов, состоявшие из горластых, энергичных, но безграмотных представителей рабочих и крестьян, зачастую прошедших горнило Гражданской войны, поддержанные Преображенским, потребовали ареста бастовавших преподавателей.

Профессора обратились за защитой напрямую к Ленину. Председатель Совнаркома интеллигенцию «защитил». В записке Каменеву и Сталину высказал предположение, что бастующие профессора «дурачат» правительство, действуют по указке буржуазии и предложил: «…Если подтвердится, уволить 20—40 профессоров обязательно… Обдумать, подготовить и ударить сильно»{26}. Но на этом не остановился. 12 марта 1922 года пишет статью «О значении воинствующего материализма», где упрекает рабочий класс в том, что власть-то он завоевал, а пользоваться ею не научился, «ибо в противном случае он бы подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной “демократии”. Там подобным крепостникам самое настоящее место»{27}.

Однако вождь пролетариата отлично понимал, что весовые категории его партии и российской интеллигенции несопоставимы: в очных дискуссиях о путях развития российского общества большевики не устоят перед аргументами «членов ученых обществ». И потому предложил: за публичное выражение взглядов, несовместимых с официальной идеологией, следует наказывать расстрелом: «За публичное оказательство меньшевизма наши революционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а бог знает что такое». Предвидя возражения, что в условиях мирного времени такая мера может показаться слишком жестокой, Ленин поясняет: «…мы сейчас в гораздо более трудных условиях, чем при прямом нашествии белых»{28}. И тут же от слов переходит к делу, пишет записку наркому юстиции Д.И. Курскому, требуя найти такие формулировки для Уголовного кодекса РСФСР, которые позволяли бы карать расстрелом за пропаганду или агитацию против официальной идеологии. При этом уточняет, что речь должна идти не только о фактах пропаганды или агитации, но также и о таких деяниях, которые всего лишь «способны содействовать» этому{29}.

Но в 1922-м на массовые аресты и, тем паче, расстрелы интеллигенции Ленин еще решиться не смог. Много позже это сделали его ближайшие последователи. Так, когда в мае—июне 1928 года в Москве шел процесс по так называемому Шахтинскому делу, по которому группа инженеров и техников обвинялась в саботаже и диверсиях, вопрос рассматривался на Политбюро ЦК РКП(б). Сталин выступил за смягчение наказания, но вынесен был смертный приговор.

Бухарин позже рассказывал: «Сталин предлагал никого не расстреливать по Шахтинскому делу, но мы с Томским и Рыковым сговорились и голоснули за расстрел», и большинство членов Политбюро поддержало эту группу, а не Сталина{30}.

Но это было уже после смерти Ленина. А в 1922-м Ленин на расстрел еще не решился, приказал Дзержинскому арестовать сотни ученых и отправить их за границу (знаменитые «философские пароходы»){31}. И это было проделано в то время, когда экономика страны остро нуждалась в образованных, опытных управленческих кадрах, а оставшаяся после Гражданской войны в Советской России интеллигенция готова была служить Родине. Не большевикам, но стране и своему народу. Как говорил и писал Питирим Сорокин, тоже высланный из России властью, русская интеллигенция хоть и не разделяла марксистских воззрений и считала, что ее «активное участие в государственной и политической жизни становится невозможным», jeM не менее все же отвергала идею эмиграции, полагая, что если заняться неполитической деятельностью (научной, культурной и т.д.), то власти скоро поймут, что эта деятельность интеллигенции представляет собой огромную важность для укрепления государственного устройства новой России{32}. Но тщетно. «Образованный мусор» ни Ленину, ни его последователям ни в каком качестве не был нужен. Большевики смертельно боялись интеллигенции.

С точки зрения здравого смысла это понять трудно, даже невозможно, но так было. Расплачиваться за такую политику пришлось следующим поколениям. И не только нынешним, но и грядущим.

Вот только Сталина под эту общую гребенку сверстывать не стоит. А такая тенденция у публицистов сохраняется по сей день. Так, 28 сентября 2007 года газета «Ведомости» опубликовала очерк редактора отдела и обозревателя газеты Максима Трудолюбова и Павла Аптекаря «Пароход наоборот». Речь шла о высылке на пароходе в Германию 29 сентября 1922 года из России группы российских интеллигентов. Авторы перечисляют фамилии тех, кто стоял за этой высылкой, и называют, через запятую, «Ленина, Бухарина, Троцкого и Сталина». При этом ссылаются на письмо Ленина Сталину от 16 июля 1922 года, где вождь делает выговор генсеку за то, что не выполняется распоряжение Ленина о высылке: «Надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу, безжалостно. Всех их — вон. Очистим Россию надолго». Авторы почем-то не обращают внимания на тот факт, что это ведь не Сталин писал Ленину о необходимости высылки интеллигенции, а наоборот. Сталин же этот процесс как раз сдерживал. Правда, чаще не в виде прямого противостояния, а в форме затягивания в выполнении прямых распоряжений вождя.

При такой государственной политике отношения к образованной части общества русская интеллигенция после Октября 1917-го была вынуждена или развивать своими талантами и энергией Америку, Югославию, Болгарию, Чехию, Аргентину и Парагвай, Австралию и Англию, или же погибать в отечественных тюрьмах и лагерях.

http://ehorussia.com/new/node/10233?page=3
Ответить с цитированием
  #5  
Старый 21.12.2014, 19:09
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 4.

ГЛАВА 3. СУДЬБЫ РАЗНЫЕ, ВЗГЛЯДЫ — ТОЖЕ

В XX столетии в мировой сталиниане много внимания уделялось проблеме взаимоотношений Ленина и Сталина. Сравнительная оценка этих взаимоотношений в глазах историков пережила три крупных этапа.

С 1924 года по 1956-й господствующей была точка зрения, согласно которой Сталин был верным продолжателем дела Ленина, что «Сталин — это Ленин сегодня».

После XX съезда КПСС, то есть с 1956 года, лейтмотивом стало противопоставление генсека основателю большевистского движения с точки зрения, так сказать, развития демократии в Советской России, а потом — в СССР. Дескать, гуманист Ленин задумывал строить социалистическое общество в России как демократическое по своим устоям, а Сталин учение Ленина извратил и создал режим тоталитарного правления.

С начала XXI века начался третий этап — историки практически полностью утратили интерес к исследованию взаимоотношений двух этих деятелей и концентрируются исключительно на исследовании деятельности (и личности) Сталина. Этот третий этап, похоже, продлится довольно долго, поскольку многие действия Сталина в первой половине XX века и сегодня играют роль краеугольных камней внутренней и внешней политики России в XXI столетии. И не только России, но и международных отношений (создание вместе с Рузвельтом Организации Объединенных Наций, китайская революция, разделение Европы на Восточную и Западную и т.д.).

Что касается первого этапа, то он сегодня, так сказать, безвозвратно канул в Лету, и ни писать, ни читать о нем уже не интересно никому.

Второй этап более интересен, потому что у него были свои «прорабы» типа начальника Политуправления Армии и Флота генерала Д. Волкогонова или полудиссидента троцкистского толка Роя Медведева, которые поначалу пытались перекинуть мостик между первым и вторым этапами.

Так, Р. Медведев в своем сочинении, написанном в СССР в 1962—1970 годах и опубликованном впервые в Канаде, пишет: «Является фактом, что Сталин в качестве руководителя нашей партии и всего мирового коммунистического движения наследовал Ленину. Но это был такой наследник, который не столько приумножал, сколько проматывал ленинское наследство». «Десятки раз наш корабль натыкался по вине Сталина на рифы и мели, сбивался с пути и шел неправильным курсом и даже едва не пошел ко дну. И только действиями команды, подготовленной ранее другими кормчими и другими капитанами, только заряд Октября, идей коммунизма, воспитавших новые кадры, спасли наш корабль от гибели»{33}.

Ю.В. Андропов, шеф КГБ СССР с 1967 по 1982 год, который, как известно, не одобрял поступка Хрущева на XX партсъезде вследствие грубости его нападок на Сталина, к личности Сталина относился сложно. Но, как рассказывают, прочитав книгу Р. Медведева еще в рукописи, приказал не препятствовать ее передаче для публикации за рубежом.

В выводах Р. Медведева Андропову, по-видимому, нравилось утверждение, что КПСС представляла собой команду, которая была подготовлена и воспитана не Сталиным, а «другими кормчими». Какими? У Медведева ответа на это нет. Хотя нетрудно догадаться, что имеется в виду так называемая ленинская гвардия, которую Сталин, пишет Медведев, «физически уничтожил» как «своих идейных противников». Почему «уничтожил» — этим вопросом он по-настоящему никогда не задавался: Сталин-де стремился к упрочению личной власти, и все тут. И так до сих пор считает не один Медведев.

Есть и более радикальные сторонники этого направления, мнение которых выражал, например, драматург М. Шатров. Написанная им после XX съезда КПСС пьеса о Ленине «Так победим!» с аншлагом шла на подмостках московских театров вплоть до конца 1980-х годов. В 2007 году он писал: «Категорически не могу согласиться с оценкой Сталина как продолжателя дела Ленина, навязанной официальной пропагандой и в положительном смысле (1924—1953), и в отрицательном (после 90-х годов). Считаю, что как идеологически, так и политически Ленин коренным образом отличался от Сталина, который извратил идеи и методы Ленина».

Между тем в это время было опубликовано немало работ, в которых личность Сталина рассматривалась с позиций советского периода. Так, в объемной энциклопедии под названием «Сталин» (составитель В.В. Суходеев) можно прочесть такое утверждение: «И.В. Джугашвили (Сталин) смело и бесповоротно пошел за Лениным». «Именно И.В. Сталин продолжил дело великого Ленина, сплотив вокруг себя когорту стойких и верных большевиков…»{34} Такой же точки зрения придерживается, например, современный составитель сталинских работ, не вошедших в прижизненное собрание его сочинений, Р.И. Косолапов.

Время от времени выходят в свет работы и с совсем уж фантастическими выводами и утверждениями. Так, в одной из них утверждается, что никаких расхождений между Лениным и Сталиным никогда не было, как не было в природе даже и самого скандально известного ленинского «Завещания». Завершая книгу, автор ее абсолютно безапелляционно заявляет: «Подводя итог всему сказанному, можно сделать вывод, что Ленин в Сталине не ошибся. Задача, решению которой В.И. Ленин посвятил свои последние письма, записки и статьи, — задача превращения России нэповской в Россию социалистическую — была выполнена»{35}.

Есть и такие, кто годами утверждал, что Сталин извратил демократические устремления Ленина, но потом эти авторы вдруг резко меняли свои взгляды и предавали анафеме и основателя большевизма, и его наследника. Таким был, например, Д. Волкогонов.

Что касается моей позиции по этому вопросу, то я пришел к выводу о том, что Ленин и Сталин с самого начала имели диаметрально противоположные взгляды по главному вопросу — о характере и развитии социалистической революции, о предназначении и международной роли СССР и его политическом устройстве. Более того, Сталин был не согласен с ленинскими взглядами относительно методов построения социализма, по-иному смотрел на роль большевистской партии в этом строительстве. У этих двух вождей РКП(б) на все на это взгляды часто были даже противоположными, но Сталин вынужден был скрывать это всю жизнь (за исключением периода Туруханской ссылки).

ПАССИОНАРИИ С ПОЛЯРНОЙ ЗАТОЧЕННОСТЬЮ

Теорию пассионарности, как известно, создал талантливый русский историк и этнограф Лев Николаевич Гумилев, сын двух великих русских поэтов — Николая Степановича Гумилева (г.р. 1886, в 1921 г. расстрелян большевиками) и Анны Андреевны Ахматовой (урожденной Горенко, 1889—1966). «Пассионарность, — писал Гумилев, — это признак, возникающий вследствие мутации (пассионарного толчка) и образующий внутри популяции некоторое количество людей, обладающих повышенной тягой к действию. Мы назовем таких людей пассионариями. Пассионарии стремятся изменить окружающее и способны на это… При этом они выступают не только как непосредственные исполнители, но и как организаторы… Они, хотя и с трудом, вырабатывают новые стереотипы поведения, навязывают их всем остальным и создают таким образом новую этническую систему, новый этнос, видимый для истории»{36}.

«Пассионарии, когда их количество достигает какой-то определенной отметки, и они начинают организовываться, овладевают главными тенденциями в развитии общества, как сейчас бы сказали, оседлывают мэйн стрим (mainstream) и либо ведут общество к новой, более высокой ступени в развитии, либо разрушают общественную систему, в которой существуют сами и при этом в конечном итоге погибают и сами (как сказал еще Жорж Жак Дантон (1759—1794) — один из лидеров Великой французской революции, — «революция пожирает своих детей»). Отсюда и качественная их определенность может быть как со знаком «плюс», так и со знаком «минус».

К теории этногенеза, созданной Л.H. Гумилевым, историки и этнографы относятся по-разному. Меня она привлекает тем, что позволяет разобраться в крупных исторических событиях и внятно объяснить сложные и запутанные деяния, которые совершали исторические личности. Так, например, Ленин и Троцкий вписываются в схему Гумилева как классические носители пассионарности со знаком «минус», которые своими действиями высвободили энергетику других пассионариев, которые в дремлющем состоянии в обществе, как уже сказано выше, существуют всегда. Им нужен только импульс, чтобы высвободить свою психическую энергию. Ленин нашел их в беднейших слоях города и деревни, в людях, оторванных от пуповины главного вида собственности — на землю. Нужен был лозунг, который сплотил бы эту бедноту на разрушительные действия. Лозунг Ленин дал: «Грабь награбленное!» (Троцкий в своих мемуарах описывает ситуацию, когда он и Ленин со смехом вспоминали, как Ильич двинул этот лозунг на одном из митингов в Петрограде.) А потом Ленин захватил политическую власть в государстве и уже «законно» вооружил агрессивные элементы из состава люмпенизированных слоев города и деревни и направил их энергию на разрушение русских устоев жизни. Когда в 1920-е годы в русских деревнях сыновья голи перекатной в составе отрядов ЧК массово расстреливали зажиточных крестьян, православных священнослужителей, сбрасывали наземь кресты с церквей, это вот и были те самые действия пассионариев с отрицательным знаком.

Действия этих людей очень трудно объяснить человеческими качествами. Это своего рода «пришельцы» из космоса. В художественной литературе такое явление выписал В.Д. Дудинцев в своем последнем романе «Белые одежды». Он, правда, назвал этих персонажей не «пришельцами», а «парашютистами», но сути дела это не меняет: такие люди, считал Дудинцев, сброшены на нашу землю с парашютами откуда-то.

Пассионарием был рожден и Сталин. Но он был призван нейтрализовать бешеную разрушительную энергию революции. А точнее — ввести ее в определенные рамки. В принципе Сталин это и сделал. Но с огромными издержками. По-видимому, иначе в тех условиях это было сделать и невозможно: уж слишком велика была мощь разбуженной и высвобожденной Лениным, Троцким и самим Сталиным разрушительной энергии. Сказались в этом историческом (без преувеличения) процессе и личные качества Сталина, которые сильно увеличили эти издержки.

Жизненные условия, при которых совершалось становление личностей Владимира Ульянова-Ленина и Иосифа Джугашвили-Сталина, были очень разными.

Владимир Ульянов, в отличие от Иосифа Джугашвили, слово «нужда» не знал никогда. Пока был жив отец, который вначале работал инспектором, а потом директором народных училищ, семья не нуждалась ни в чем. За выдающиеся успехи на этом поприще царь пожаловал Илье Николаевичу потомственное дворянское звание, что в те времена происходило нечасто. После безвременной смерти отца на 55-м году жизни (Ленин, кстати, тоже умер в этом возрасте) матушка будущего «вождя всего мирового пролетариата» выхлопотала очень даже приличную пенсию. Этой пенсии царь не лишил Марию Александровну, даже когда в 1887 году, через год после смерти Ильи Николаевича, был казнен за участие в покушении на царя Александра III старший брат Владимира Александр Ульянов.

Старшая сестра Ленина Анна Ильинична Ульянова-Елизарова в сочиненных ею в советское время «Воспоминаниях об Ильиче» беззастенчиво лгала, когда рассказывала, что после смерти отца «вся семья жила лишь на пенсию матери, да на то, что проживалось понемногу из оставшегося после отца». Мягко выражаясь, эта сусальная сказочка была ой как далека от истины. Пенсия за Илью Николаевича составляла 100 рублей в месяц. Лучшие сорта мяса, рыбы, масла в России стоили в то время копейки за один фунт. Но на пенсию они и не жили.

На самом же деле после смерти Ильи Николаевича у него остались не только личные сбережения в банке, но и наследство, завещанное покойным одиноким братом. Кроме того, Марии Александровне принадлежала часть имения в Кокушкино. После смерти мужа вдова сразу же купила хутор Алакаевку за 7500 рублей. Но жить в нем не стала из-за конфликта с крестьянами. В деревне на 34 крестьянских двора приходилось 65 десятин, а Ульяновым принадлежало 83,5 десятины земли. Крестьяне постоянно жестко конфликтовали с Марией Александровной, пытаясь купить ее землю. Ссоры с общиной закончились тем, что вдова предпочла сдать хутор в аренду предпринимателю, который улаживал все отношения с крестьянами и каждый год переводил деньги семье Ульяновых от получаемого дохода. Денег этих матери Ленина хватало на поездки за границу, на переезды из города в город, учебу детей в гимназии и университете, на то, чтобы купить мельницу и иметь собственный выезд{37}.

Но, несмотря на отсутствие материальных проблем, духовная обстановка в семье была нездоровой.

Судя по скупым воспоминаниям современников, Мария Александровна мужа своего — наполовину калмыка, наполовину чуваша — не просто не любила, но презирала как инородца и в этом же духе воспитывала по отношению к отцу и своих детей. Илья Николаевич это видел, по мягкости характера терпел, но из дому старался сбежать при первой же возможности и в основном проводил время в инспекционных поездках по Симбирской губернии. Поэтому четверых детей Мария Александровна практически воспитывала одна.

Воспоминаний современников о том, как она это делала, не сохранилось, но судить об этом можно на основе писем, которые Мария Александровна посылала старшему сыну в Петербург, а потом младшему, в село Шушенское Красноярского края, в Казань, за границу.

Письма эти просто пышут презрением к России и русским, поэтому в советское время они были навечно упрятаны в секретные архивы.

«Русофобия Ленина сегодня мало изучена, — пишет историк-лениновед А.Г. Латышев. — Все это идет из детства. У него в роду не было ни капли русской крови. Мать его была немкой с примесью шведской и еврейской крови. Отец наполовину калмык, наполовину чуваш. Ленин воспитывался в духе немецкой аккуратности и дисциплины. Мать в разговорах с детьми и в письмах использовала выражения: “русская обломовщина”, “учись у немцев”, “русский дурак”, “русские идиоты”. После октябрьского переворота Ленин ненавидел и громил только Русскую православную церковь… В то же время он очень лояльно относился к католичеству, буддизму, иудаизму, мусульманству и даже к сектантам. В начале 1918 года он намеревался запретить православие, заменить его католичеством»{38}.

Не было дружбы и внутри семьи. Судя по воспоминаниям современников, старший брат Владимира Ульянова семейными делами не интересовался, никакого интереса ни к матери, ни к братьям и сестрам не проявлял. С младшим братом никаких духовных контактов не имел. Тем не менее казнь его оказала сильное влияние на Владимира. В глазах будущего основателя большевистской партии Александр стал кумиром, примером для подражания в выборе жизненного пути. Казнь старшего брата у Владимира Ульянова окончательно сформировала бесповоротную ненависть к царскому режиму, переросшую позже в ненависть к России и русским как нации.

На характере юноши сказались, по-видимому, и особенности намешанных в его генах национальных компонентов. Русского в его биологическом наследии просто не было: полукалмык-получуваш отец, на треть немка, на треть еврейка, на треть шведка мать. Судя по поведению, в Ленине преобладало материнское немецкое начало. Чисто психологически это проявлялось в том, что, по воспоминаниям современников, Владимир Ульянов был напрочь лишен чувства юмора, совершенно не воспринимал художественную литературу, музыку, вообще искусство в их первобытном предназначении. В произведениях любого вида искусства Ленин с юных лет искал (и находил) только утилитарный их смысл, то есть искал, что он может взять из них для укрепления своих революционных воззрений.

Точно так же подошел он и к учению Карла Маркса, взяв из его книг только то, что могло, по его мнению, работать на создание революционной теории для свержения царизма в России.

Словом, очень уж беден оказался духовный мир будущего «вождя мирового пролетариата».

Совсем в других условиях рос Иосиф Джугашвили.

Материальная бедность семьи оказала на него совсем другое воздействие, нежели материальный достаток — на Владимира Ульянова. Видя вокруг себя бедность простых людей, среди которых он рос, юный Coco хотел возвышения своей родины — Грузии, мечтал улучшить жизнь людей, сделать их всех равно материально достаточными.

Coco Джугашвили для осуществления своих помыслов искал идеологическую опору и нашел ее в революционном учении, но при этом озлобления на существующую действительность в его душе не было. Наоборот, романтическая, пылкая душа Иосифа в юношеские годы рвалась ввысь, к прекрасному. Это стремление нашло яркое выражение в сложенных им стихах на грузинском языке, которые охотно помещали на своих страницах грузинские газеты и журналы. В этих стихах — сострадание к своему народу, вера в ожидавшее его светлое будущее. Грузинский поэт-классик князь Илья Чавчавадзе, создатель антологии грузинской поэзии, настолько высоко оценил стихотворения Иосифа Джугашвили, что поместил их в национальную грузинскую антологию, а позже, когда Джугашвили уже скитался по тюрьмам и ссылкам, его стихи были включены в грузинские школьные учебники и хрестоматии.

Текст этих юношеских стихов Иосифа Джугашвили позволяет понять, что происходило в его душе в период формирования в нем предреволюционных воззрений.

У юного Владимира Ульянова в такие годы душа не была «отягощена» столь высокими романтическими настроениями. Даже в школьных сочинениях юного Ульянова невозможно обнаружить сострадание к своему народу, веру в светлое будущее своей отчизны.

Души этих двух людей переполняли довольно разные чувства. Разные это были люди.

Любопытно, что зарубежные исследователи у молодого Владимира Ульянова особых дарований не замечают, а про Иосифа Джугашвили пишут, что уже в детстве он был очень одаренным мальчиком: «Coco Джугашвили оказался не по годам развитым, способным в учении, энергичным, физически подвижным ясноглазым ребенком, большим любителем всяких забав» — читаем, например, у Р. Такера{39}.

Когда в мае 1899 года двадцатилетний Джугашвили ушел в профессиональную революционную работу, он был уже хорошо подготовлен к ней. 6 лет учебы в горийском духовном училище, которое он закончил в 14 лет, получив диплом с отличием, затем 5 лет учебы в Тифлисской духовной семинарии, находясь в которой он подпольно «перепахал» всю городскую библиотеку, — это была хорошая подготовка. Все сталинское биографы отмечают колоссальную работоспособность Сталина в плане самообразования, которое носило широкий гуманитарный характер. Его интересовало буквально всё — от неевклидовой геометрии Лобачевского и стихов Петрарки, сочинений Ф. Достоевского, А. Франса и других до К. Маркса, Энгельса, Гегеля, Ницше, российских и зарубежных историков и теоретиков военного дела, экономистов и т.д. Один из самых известных советологов Америки, профессор Гарвардского университета Адам Улам (1922—2000), писал по этому поводу, что «более прожорливого читателя», чем Сталин, он, пожалуй, и назвать не сможет.

Замечу попутно, что странно в этом свете выглядят утверждения Б. Елизарова в его книге «Тайная жизнь Сталина» (М., 2003) о том, что «интеллектуальная деятельность Сталина, частью которой была его историософия, имела откровенно прагматический и прикладной характер». Тем более странно, что далее автор этого полного самолюбования сочинения сам же и опровергает себя, когда вынужден признать, что Сталин с карандашом в руках «читал С. Соловьева и Карамзина, почитывал (?!? — Вл. К.) научную и художественную литературу о Карле Великом, Кромвеле, Наполеоне, Цезаре, Иване Грозном, Чингисхане и других исторических героях, любил историческую драму, оперу и кино» (с. 35). (Ничего себе — «почитывал»! — Вл. К.)

Причем Сталин практически все читал в подлинниках или цельных переводах и никогда не строил своих выводов о взглядах ученых, мыслителей, писателей, политических деятелей, инженеров только на основе чьего-то мнения или рецензий на их произведения.

У Ленина подход был иной. Если внимательно изучить 29-й том Полного собрания сочинений Ленина (так называемые «Философские тетради»), то поражает, сколь многим авторам он выносил окончательные оценки, знакомясь с их произведениями не в подлинниках, а через рецензии на их произведения.

Собственно говоря, и в целом-то образование Владимира Ульянова восхищения не вызывает. Исключенный из Казанского университета с первого курса в 1887 году, он потом в течение одного года подготовился и сдал экстерном экзамены по программе юридического факультета Петербургского университета. То есть полного курса обучения он нигде и никогда не получал, а самообразование, которым он занимался довольно много, было утилитарно узконаправленным — читал только то, что помогало в организации революционной деятельности.

Почему-то никто и никогда не обращал внимания на то, что В. Ульянов никогда систематически ничему не учился. Между тем подготовка к сдаче экзаменов в экстернатуре никогда не может заменить многолетнего общения с преподавателями в непосредственном контакте обучения, когда от профессора к студенту передаются не только знания, но и мировоззренческие, нравственные вещи.

Между тем хорошо известно, что ничто не может заменить и многолетнего жития в студенческой среде, общения в непосредственном контакте среди равных, когда непрерывным потоком идет взаимообогащение знаниями, когда многие завихрения в мозгах исправляются твоими же товарищами-студентами. Всего этого благотворного процесса молодой В. Ульянов был лишен. Сдающий экзамены за университетский курс экстерном — это своего рода гомункулюс из пробирки, лишенный жизненного опыта своих родителей. Экстернат оправдан, если это второе высшее образование.

Хорошо знаю это из своего личного опыта. Получив базовое образование в течение почти 6 лет на философском факультете МГУ им. М.В. Ломоносова, я факультативно учился (и сдавал экзамены) на экономическом факультете того же университета. Но там я получал лишь знания в, так сказать, чистом виде. Слушал лекции профессоров и участвовал в работе на их семинарах (Драгилев, Руденко, Немчинов, Тронев и др.), но в студенческой жизни экономфака не участвовал. Много позже, спустя много лет, я осознал, что это был минус в моем экономическом образовании.

По широте и глубине освоенных знаний, по своему кругозору Сталин был на голову выше человека, которого он публично иначе как учителем не называл. Впрочем, систематического образования недоставало и Сталину. Этот недостаток всю жизнь давал о себе знать, относилось ли это к политическим выступлениям или теоретическим работам. Особенно заметно это проявилось в его последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952 г.). И хотя в 1949—1950 годах академик АН СССР Н.А. Вознесенский, написавший к этому времени 800-страничный труд «Политическая экономия коммунизма», в длительных, многочасовых личных беседах со Сталиным на Ближней даче последнего сделал максимум возможного для повышения экономического образования генсека, Сталину это не помогло.
БУДУЩЕЕ РОССИИ КАЖДОМУ ВИДИТСЯ ПО-СВОЕМУ

История личных взаимоотношений Ленина и Сталина по-настоящему до сего дня еще не написана. Частично эта лакуна заполнена в моей предыдущей книге о Сталине{40}.

В советское время историки практически не затрагивали тему идейных разногласий между Лениным и Сталиным. А они были, и достаточно глубокие и принципиальные. Это обстоятельство ярко проявилось еще в 1913 году, во время работы Сталина над очерком «Марксизм и национальный вопрос», которая была им написана по прямому поручению Ленина.

Ильич высоко оценивал эту работу. И не только он. Уже в период своей высылки из СССР Л. Троцкий писал: «На основании одной этой статьи размером в 40 печатных страниц можно было бы признать автора выдающимся теоретиком»{41}.

Между тем в этом небольшом очерке прослеживаются корни глубокого и острого конфликта между двумя вождями, который в 1922—1923 годах едва не закончился полным разрывом отношений между ними.

Ленина в этот период интересовал вопрос захвата власти в России, для чего ему была необходима теоретическая разработка тезиса о неприемлемости раздробления революционной партии по национальным отрядам. Сталин согласился этот тезис теоретически обосновать в своей работе, но, в отличие от Ленина, кавказский революционер смотрел гораздо дальше. Будущего генсека правящей политической партии интересовало, каким должно быть государственное устройство страны после победы революции.

Исходя из многонационального этнического состава Российской империи, ленинский протеже в своем очерке обосновал тезис о неприемлемости для России федеративного устройства. «Организационный федерализм, — писал он, — таит в себе элементы разложения и сепаратизма… Полное обособление, полный разрыв — вот что показывает “русская практика” федерализма».

Выступив за соблюдение прав национальных меньшинств (национальные школы, родной язык, свобода вероисповедания), Сталин четко сформулировал мысль о том, что после победы революции для любой нации в рамках России речь не может идти ни о какой форме национального самоопределения — только «культурно-национальная автономия». Мы должны исходить из «целости государства национальностей, — пишет Сталин, — самоопределение же выходит из рамок такой целости. Национальная автономия противоречит всему ходу развития наций… Непригодная для настоящего, национальная автономия еще более непригодна для будущего, социалистического общества»{42}.

Не менее жестко ставит Сталин вопрос и о неприемлемости для России любой формы федерального государства{43}.

Ильич, конечно, заметил, что сталинская линия отличается от его собственных взглядов, причем довольно сильно, но спорить со Сталиным не стал, решил эту проблему по-иному. В 1914 году вождь публикует статью «О праве наций на самоопределение», где расставляет все точки над «i». В частности, сформулировал тезис о том, что каждая национальная общность имеет полное право отделиться и образовать собственное независимое государство. Р. Такер, один из немногих западных советологов, кто сумел это разглядеть, подметил, что подход Ленина к решению кардинального для России вопроса — национального — «существенно отличался от сталинской расстановки акцентов»{44}.

Забегая вперед, следует сказать, что именно разногласия по национальному вопросу между двумя вождями (настоящим и будущим) привели позже, на закате ленинского земного срока, к радикальному расхождению между ними и по вопросам международной роли СССР, и по вопросам государственного ее устройства. В конечном итоге в этой борьбе взглядов Ленин уже после своей смерти политически и идеологически все равно одержал победу: Сталин построил именно такое так называемое социалистическое общество, которое Ленин с созданной им большевистской партией для России и готовил — казарменный социализм.

Сталин не смог отойти от этого ленинского предначертания в силу нереформированности системы и идеологии, заложенной большевиками после октябрьского переворота. Мы и сегодня все еще живем в этом ленинско-сталинском социализме. Окончательное избавление от этой ленинской модели у нас, по-видимому, еще впереди, но свет в конце этого ленинско-сталинского туннеля уже проглядывается.

А пока, в 1913 году, Сталин еще свободно высказывает свои взгляды на будущее России. Через несколько лет, в апреле 1917-го, эти расхождения примут еще более острый характер:
АПРЕЛЬСКИЙ ШОК: ЭВОЛЮЦИЯ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ?

Составитель 17-го тома сочинений И. Сталина Ричард Косолапов, характеризуя личность Сталина, сделал такую запись: «Сталин был человеком неробкого десятка. Трудно судить о его тернистом жизненном пути в целом, но после Октября на этом пути выделяются по меньшей мере три ситуации, которые даже для Сталина выглядят шоковыми. Первая — это заявление Ленина о возможности разрыва с ним отношений 5 марта 1922 года; вторая — самоубийство жены, Н.С. Аллилуевой, 8 ноября 1932 года; третья — нападение гитлеровской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года»{45}.

Оспаривать это суждение не стану. Однако хотел бы заметить, что, на мой взгляд, первое по-настоящему шоковое состояние Сталин пережил 4 апреля 1917 года, когда увидел, что прибывший из Швейцарии в Петроград Ленин дезавуировал все из того, что говорил за весь март месяц Сталин по прибытии из Ачинска в столицу России.

Впрочем, слово «увидел» я, наверное, употребил неправильно. Правильно сказать — «услышал». Встречать своего вождя на Финляндский вокзал Сталин не поехал. Вряд ли потому, что недосуг было. Скорее всего, не посчитал нужным. За проведенный в Петрограде март месяц, когда он и Каменев захватили власть в газете «Правда», Сталин уверился в том, что только они адекватно оценивают сложившуюся в столице и в стране революционную ситуацию. Ленин, считал он, живя за границей, что называется, утерял нюх и его в эту ситуацию следует ввести. Но вождь посчитал, что дело обстоит совсем не так, как представляли себе Сталин и Каменев.

Уже через несколько часов после приезда в Петроград, утром 4 апреля (по новому стилю), Ленин объяснил всем, «кто есть кто» в русской революции с точки зрения большевизма, и поставил Сталина на подобающее ему место.
Ответить с цитированием
  #6  
Старый 21.12.2014, 19:11
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 5.

Апрельские тезисы вождя большевиков, выкрикнутые им в лицо немногочисленной аудитории в Таврическом дворце, куда он приехал прямо с Финляндского вокзала, не только круто ломали все представления Сталина об учении марксизма. Будущего генсека в буквальном смысле потрясло то, что Ленин обозвал его и Каменева «изменниками международного социализма» и заявил, что ему, Ленину, «не по пути с ними».

Правда, по именам Ленин никого не назвал. Может быть, потому, что щадил их самолюбие. Но скорее всего, в силу отличавшего его всегда прагматичного расчета: основатель большевизма никогда не разбрасывался кадрами, если впереди маячила возможность их использования. Однако, чтобы ни у кого не возникало сомнений, против кого направлены его филиппики, вождь прямо называет редакцию «Правды», которая вела отличную от ленинских взглядов политическую линию. Поскольку же «Правдой» в течение марта, после возвращения из сибирской ссылки, руководили Сталин и Каменев, все всё поняли{46}.

Сталин был ошеломлен и потрясен, но возражать Ленину не мог и потому был вынужден ломать себя психологически, идейно, идеологически. И сломал, но не сразу. Это шоковое состояние длилось несколько месяцев. По-настоящему Сталин пришел в себя и вновь обрел уверенность в своих силах только на фронтах Гражданской войны. Именно этим шоковым состоянием можно объяснить очень скромную роль будущего генсека в подготовке октябрьского переворота. У Троцкого позже были основания упрекать Сталина в этой скромности.

О причинах такого развития событий и в советскую эпоху, и в наше время пишут мало. А развивалось все так.

Сталин вернулся вместе с Каменевым в Петроград в марте 1917 года и они сразу взяли на себя руководство печатным большевистским органом газетой «Правда». И именно эта газета в номере от 8 апреля объявила «схему т. Ленина» «неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение революции в социалистическую» (а номер газеты вышел в свет за подписью Сталина){47}.

Тремя днями ранее, на заседании Русского Бюро ЦК, Сталин охарактеризовал Апрельские тезисы как «“схему”, лишенную фактов, в силу чего она не является удовлетворительной»{48}. Естественно, что ни в какое собрание сочинений Сталина эта фраза не вошла, ни в прижизненное генсека, ни в то, которое уже в наши дни продолжил Р. Косолапов.

Эти факты говорят о том, что перед Сталиным в этот момент вопрос о подготовке социалистической революции вообще не стоял.

Сталин к моменту возвращения в Петроград твердо, как и Каменев, стоял на позиции, согласно которой, как образно выразился Г.В. Плеханов, Россия еще не смолола муки, из которой можно было бы испечь пирог социалистической революции. России, вслед за Плехановым и Каменевым считал будущий генсек, нужно пройти долгий исторический путь развития парламентской демократии, прежде чем можно будет ставить вопрос о социалистической революции. Главное на данный момент — свержение царского самодержавия — уже проделано в ходе Февральской революции, а дальше надо просто углублять и расширять эти завоевания.

Весь март Сталин помещал в «Правде» статьи, подписанные собственным именем, и неподписанные, где выступал за скорейший созыв Учредительного собрания как легитимного органа революции{49}.

В эти же дни Сталин опубликует свою точку зрения на государственное устройство России, по поводу которой в конце 1922 года радикально разойдется с Лениным и, только отступив перед бешеным напором вождя большевиков, удержится в узком руководстве партии.

28 марта Сталин помещает в «Правде» статью под названием «Против федерализма», где резко критикует тезис о «превращении России в “союз областей”», «федеральное государство», о придании суверенитета «Малороссии, Грузии, Сибири, Туркестану и т.д.», о строительстве в России «союзного государства» по типу Соединенных Штатов Америки.

«…Неразумно добиваться для России федерации, — пишет он, — самой жизнью обреченной на исчезновение». «Для всех ясно, что области в России (окраины) связаны с центральной Россией экономическими и политическими узами, и чем демократичнее Россия (курсив мой. — Вл. К.), тем прочнее будут эти узы». «Не ясно ли, что федерализм в России не решает и не может решить национального вопроса, что он только запутывает и усложняет его донкихотскими потугами повернуть назад колесо истории?.. Половинчато-переходная форма — федерация — не удовлетворяет и не может удовлетворить интересов демократии».

Те нации, которые невозможно удержать в рамках России, пишет Сталин, имеют право на отделение. А для всех остальных — «политическая автономия в рамках единого (слитного) государства с едиными нормами конституции для областей, отличающихся известным национальным составом и остающихся в рамках целого. Так и только так должен быть решен вопрос об областях в России». Союз — это конфедерация, а нам необходимо «унитарное государство»», «унитарная форма государственной жизни»{50}.

Сталин поместил эту статью в третьем томе своих сочинений (том подписан к печати в августе 1951 года). Но снабдил ее «Примечанием автора», где объяснил, что в марте 1917 года «в нашей партии господствовало отрицательное отношение к федеративному устройству государства», что, как выяснилось позже, было неправильно. И датирует это примечание «декабрем 1924 года».

Хотя видно, что примечание он написал именно к выходу третьего тома.

Скорее уж ближе к действительной оценке поведения Сталина в этот период был Троцкий, который в 1929 году, после высылки из СССР, написал так: после приезда в Петербург Ленин повел «систематическую борьбу против тех “старых большевиков”, которые — как он писал в те дни — не раз уже играли печальную роль в истории нашей партии, повторяя бессмысленно заученную формулу вместо изучения своеобразия новой живой действительности». Каменев и Рыков пытались сопротивляться. Сталин молча отошел в сторону. Нет ни одной статьи того времени, где Сталин сделал бы попытку оценить свою вчерашнюю политику и проложить себе путь к ленинской позиции. Он просто замолчал{51}.

После 1924 года генсек, как уже говорилось выше, вычистил все письменные источники, где содержался даже слабый намек на расхождения с Лениным. И потому в прижизненно изданной «Краткой биографии» собственноручно, как рассказывал мне академик Митин, написал: «В этот ответственный период Сталин сплачивает партию на борьбу за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую»{52}.

В действительности же в голове Сталина прочно сидела мысль об эволюционном пути развития демократической революции. И когда 19 марта в редакцию «Правды» поступила присланная из-за границы статья Ленина «Письма издалека», в которой он призывал перейти ко второму этапу революции, «к социализму, который один даст измученным войной народам мир, хлеб и свободу»{53}, Сталин просто не поверил своим глазам. Посоветовавшись с Каменевым, они опубликовали письмо, но со значительными сокращениями, выбросив оттуда все радикальные призывы.

29 марта 1917 года, через 17 дней после приезда в Петроград и захвата власти в «Правде», Сталин участвует во Всероссийском совещании партийных работников, где обсуждается один вопрос: отношение к Временному правительству. В протоколах этого совещания, опубликованных Троцким в 1932 году, зафиксировано: «Тов. Сталин оглашает резолюцию о Временном правительстве, принятую Бюро ЦК, но говорит, что не совсем согласен с нею и скорее присоединяется к резолюции Красноярского Совета Рабочих и Солдатских депутатов». Ау сибиряков записано: «Поддерживать Временное правительство в его деятельности лишь постольку, поскольку оно идет по пути удовлетворения требований рабочего класса и революционного крестьянства в происходящей революции»{54}. В протокольной записи доклада Сталина «Об отношении к Временному правительству» говорится: «Многие товарищи, приехавшие из провинции, спрашивают, не следует ли поставить вопрос о захвате власти сейчас же. Но поставить этот вопрос сейчас несвоевременно.

Но 4 (17) апреля в России появился Ленин и сразу же принялся бичевать «оборонцев» и «соглашателей». А чтобы ни у кого не возникало сомнений, кого он бичует, Ленин прямо указывает перстом на руководителей редакции «Правды», которые подвергли редактированию его «Письма издалека»{55}.

Вождь был неукротим в своем стремлении переломить ситуацию, и Сталин стал одним из первых, кто капитулировал под этим напором. Ленин это оценил и на VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) 29 апреля при выборе центральных органов партии про Сталина уже сказал так: «Тов. Кобу мы знаем много лет. Видали его в Кракове, где было наше бюро. Важна его деятельность на Кавказе. Хороший работник во всяких ответственных работах. Против нет». Не сказать, чтобы очень уж тепло отозвался, скорее, как о рядовом руководителе. Но главное, что не поставил в строку сталинскую фронду по вопросу о революции. Почему? Так ведь не один же Сталин возражал поначалу против Апрельских тезисов. А потом, с кем было идти к завоеванию власти-то?

При выборе руководящих органов партии участники конференции поставили Сталина третьим, впереди были только Ленин и Зиновьев. Правда, на VI съезде партии, который проходил в конце июля — начале августа в условиях подполья, Сталин, хотя и выступал с основным докладом, пропустил вперед себя уже 6 человек — Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Ногина и Коллонтай.

Первый шок от столкновения с вождем Сталин сумел пережить без больших потерь в своем статусном положении. Отделался всего лишь нервным срывом: отошел на периферию революционной деятельности, чтобы, так сказать, зализать раны, прийти в себя.

После большевистского переворота 25 октября 1917-го Ленин, как председатель Совета Народных Комиссаров, практически отодвигает Сталина от активной политической работы, поручает ему вести Комиссариат по национальным делам, каковому сам вождь почти никакого значения не придает. А когда начинается Гражданская война, то, не снимая со Сталина обязанности наркомнаца, постоянно нагружает его решением конкретных задач на периферии страны: добывание хлеба для Центра, командировки по различным фронтам Гражданской войны. Вплоть до окончания Гражданской войны Сталин практически в работе центрального правительства и не участвует.

В среде отечественных историков бытует мнение, что к устранению Сталина из центра власти руку приложил Я.М. Свердлов (1885—16.03.1919), который сразу после Октября становится правой рукой Ленина — председателем ВЦИК. Свердлова Ленин сразу же назначает председателем Комиссии по выработке Конституции РСФСР, в текст которой Яков Михайлович закладывает идею свободного политического самоопределения наций, а самой РСФСР сообщает характер «свободного союза всех наций как Федерации Советских национальных республик». Идея Сталина о политически единой России Свердловым отбрасывается с ходу, а сам Сталин от работы в Комиссии отстраняется.

В личном плане эти два человека общего языка найти тоже не могут. Сталин позднее вспоминал, что когда они вместе находились в Туруханской ссылке, то Сталин назвал свою охотничью собаку Яшкой и точно так же обращался и к Свердлову. Тому это почему-то не нравилось. Со своей стороны и Свердлов в своих личных письмах за границу писал, что «политически он крупнее Иосифа» и что тот «и сам это сознает», а в теоретическом плане у Свердлова «значительный перевес» перед своим коллегой.

К тому же Яков Михайлович был человеком очень жестким и властным. Когда 30 августа 1918 года на Ленина было совершено покушение и встал вопрос об избрании, на время его излечения, временно исполняющего обязанности председателя СНК, Свердлов категорически это предложение отклонил, занял кабинет Ленина, подписывал от его имени все документы и сам проводил заседания СНК. Это относилось и к формированию партийных и государственных кадров, что Ленин полностью отдал Свердлову сразу после октябрьского переворота.

И только после внезапной смерти Свердлова 16 марта 1919 года положение Сталина стало понемногу изменяться к лучшему. Позиции его в политическом плане укрепились настолько, что к 1922 году уже ни у кого не вызвало возражений его выдвижение на должность генерального секретаря ЦК РКП(б).

ИНСУЛЬТ ЛЕНИНА СПАСАЕТ СТРАНУ ОТ ВОЖДИЗМА ТРОЦКОГО. ЛИЧНАЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ДРАМА ИЛЬИЧА

С момента возникновения в 1903 году организации большевиков в их среде не один раз поднимался вопрос о том, что партия нуждается во введении должности председателя. Но идея эта всякий раз натыкалась на сопротивление узкого руководства партии. Побеждал дух коллегиального управления. Ленин всегда предпочитал добиваться принятия важнейших партийных решений методом партийной дискуссии, а не приказа. Последний раз эта проблема возникла в 1922 году, во время XI партсъезда, но тогда победу одержала прежняя точка зрения. Причем в решении ЦК была даже сделана специальная запись о том, что должность председателя в партии вводить нецелесообразно.

В общем-то, это объяснимо. Пока партия находилась в подполье, была малочисленна, перед ней не стояло государственных задач, большой нужды в единоначалии и не было. Однако организационные вопросы в сфере управления страной после захвата власти в октябре 1917-го росли, как снежный ком, и настоятельно требовали создания не только соответствующей организационной структуры, но и единой организационной политики. Поэтому, начиная с 1919 года, с VIII съезда РКП(б), по указанию Ленина на съездах стал регулярно избираться Секретариат ЦК. В обязанности этому органу было вменено руководство текущей работой.

Главным образом это относилось к организации проверки исполнения принятых решений и подбору кадров.

В Секретариат были избраны Н.Н. Крестинский, Е.Д. Стасова и В.М. Молотов. Вскоре, однако, выяснилось, что работают секретари ЦК по принципу «кто в лес, кто по дрова». Оказалось, что в этом организаторском органе недостает организующего начала. В этих условиях Каменев, который в отсутствие Ленина руководил, по поручению вождя, заседаниями Политбюро, предложил ввести должность генерального секретаря ЦК. Ленин согласился. 3 апреля 1922 года, на первом после XI съезда Пленуме ЦК, генеральным секретарем был избран Сталин, а в августе того же года, на XII Всероссийской конференции РКП(б), пост генерального секретаря ЦК был закреплен в Уставе партии.

После XX съезда КПСС и доклада на нем Н.С. Хрущева под названием «О культе личности и его последствиях» вокруг этого назначения в исторической науке, но в особенности в нашей публицистике было сломано немало копий. Однако точка в споре о том, как Сталин занял эту должность, так и не поставлена.

Свою лепту, и немалую, внес в эти споры Л.Д. Троцкий, который в своих эмигрантских писаниях настойчиво, и не без успеха, пытался убедить всех по меньшей мере в трех вещах. Во-первых, в том, что Сталин был назначен генеральным секретарем ЦК вопреки воле Ленина. Во-вторых, что должность эта ничего серьезного в себе не заключала. И, в-третьих, что Сталин был вообще посредственной личностью и якобы именно поэтому ему и досталась эта должность{56}.

Открытые ныне архивные источники позволяют прийти к выводу, что уже к 1922 году Ленин отдавал себе отчет в том, что если у него и имеется конкурент на роль единоличного властителя России, то им может быть только Троцкий. Как пишут Рыбас, «Ленин не мог не понимать, что Троцкий гораздо больший конкурент лично ему, а Сталин на роль стратега не претендовал»{57}. Не опасался вождь и Зиновьева с Каменевым. И потому, пока вождь был в силе, он играл против увеличения веса Троцкого в руководстве партии и страны. А опирался он в этой борьбе с Троцким на Сталина.

Как пишет Н.И. Капченко, «Сталин в это время, очевидно, выступал в роли того человека, который стоял за кулисами событий и направлял их развитие в нужном для Ленина направлении. Каких-либо прямых указаний на этот счет в имеющихся материалах, к сожалению, нет. Однако есть косвенные свидетельства, дающие основания сделать такой вывод»{58}.

В пользу такого вывода говорят едва не все действия Ленина в 1921 году. И, в частности, малоизвестная запись выступления Ленина в кулуарах X съезда партии. На это фракционное совещание своих сторонников Ленин не пригласил Троцкого. Когда совещание началось, Сталин выразил опасение, не повредит ли эта фракционность работе съезда. Ленин в ответ только усмехнулся: «Меня, — сказал он — обвинили: а ты, сукин сын, что распустил дискуссию. А попробуйте удержать Троцкого. Сколько дивизий против него послать… Троцкий требует отставки. У меня за три года в карманах было много (таких) отставок. Часть из них лежала в кармане и отлеживалась. А Троцкий — человек с темпераментом и военной подготовкой. Он в аппарат влюблен, а в политике ни бе ни ме»{59}.

Сам Троцкий оценивал себя высоко и постоянно стремился конвертировать свой военный авторитет в политический, в частности в кадровых вопросах. Так, на Пленуме ЦК РКП(б) 5 апреля 1920 года Троцкому практически удалось подмять под себя Секретариат и заполнить все ставки в нем своими сторонниками. Секретарями ЦК стали Крестинский, Преображенский и Серебряков. Лишь в последний момент Ленину удалось «просунуть» в оргбюро ЦК Рыкова и Сталина и «разбавить» в партийном организационном штабе троцкистскую фракцию.

Когда же на XI съезде партии и состоявшемся после его завершения первом Пленуме ЦК было решено поднять авторитет Секретариата и создать должность генерального секретаря, Ленин через Каменева сделал все, чтобы ни один сторонник Троцкого в Секретариат не попал. Всю черновую работу в этом плане выполнил заместитель Ленина по СНК Л.Б. Каменев. Если Ленин Троцкого опасался, то Каменев Льва Давыдовича просто боялся. И потому в бюллетени для голосования при выборах членов ЦК Каменев, по согласованию с Лениным и Сталиным, против фамилий Молотова и Куйбышева (это были специально отобранные ярые противники Троцкого и такие же сторонники Сталина), аккуратно пометил — «секретарь ЦК», а против фамилии Сталина написал — «Генеральный секретарь».

Молотов, правда, в 1980-е годы в беседе с Ф. Чуевым сказал, что на XI съезде партии в бюллетенях для голосования при выборах ЦК именно Ленин вписал своей рукой против фамилии Сталина: «Генеральный секретарь»{60}. Думаю, однако, что Молотов в данном случае что-то путает. Если бы это сделал Ленин, то Каменев, когда оправдывался перед нападками троцкистов на эти надписи в бюллетенях, не преминул бы сослаться на авторитет вождя, а он этого не сделал, замечания принял на свой счет и оправдывался от своего имени.

На состоявшемся 3 апреля 1922 года Пленуме ЦК (Ленин и Троцкий лично присутствовали на заседании) троцкисты, от которых ускользала власть в партийном штабе, еще до голосования выразили возмущение этими приписками-подсказками в бюллетенях для голосования. Ленин промолчал. Отдуваться пришлось Каменеву. Он взял слово и объяснил, что «указание на некоторых билетах на должности секретарей не должно стеснять Пленум ЦК в выборах, а является лишь пожеланием известной части делегатов» (так в протоколе). (Замечу, что у человека, хорошо знакомого с аппаратной и оргработой, такое объяснение может вызвать в лучшем случае улыбку. На массу голосующих по бюллетеням такая подсказка чаще всего действует решающим образом. — Вл. К.)

В результате такой тщательно выверенной организационной работы Крестинский, Серебряков и другие сторонники Троцкого были не только выброшены из Секретариата, но не прошли на XI съезде партии даже в состав Центрального Комитета.

Д. Волкогонов, который ввел в оборот эти архивные документы, замечает: «Прежде всего это “пожелание” исходило от Каменева, Зиновьева и, негласно, от Сталина»{61}. Похоже, однако, что Дмитрий Антонович слукавил, когда не назвал рядом с Каменевым и Зиновьевым Ленина. Дело в том, что в протоколе Пленума ЦК о назначении Сталина генеральным секретарем, а Куйбышева и Молотова — секретарями ЦК, ниже рукой Ленина записано следующее:

«Принять следующее предложение Ленина:

ЦК поручает Секретариату строго определить и соблюдать распределение часов официальных приемов и опубликовать его, при этом принять за правило, что никакой работы, кроме действительно принципиально руководящей, секретари не должны возлагать на себя лично, перепоручая таковую работу своим помощникам и техническим секретарям.

Тов. Сталину поручается немедленно приискать себе заместителей и помощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждениях.

ЦК поручает Оргбюро и Политбюро в 2-х недельный срок представить список кандидатов в члены коллегии и замы Рабкрина с тем, чтобы т. Сталин в течение месяца мог быть совершенно освобожден от работы в РКИ…»{62}

Из текста этой личной записи Ленина явствует, что вождь придавал очень большое значение должности генерального секретаря ЦК, и что это именно он «протащил» на нее Сталина.

Однако в конце 1922 года здоровье Ленина резко ухудшилось. Отдавая себе отчет в том, что он уходит, Ленин отбрасывает в сторону все свои игры со Сталиным и, как уже говорилось выше, начинает расчищать дорогу к руководству партией Троцкому.

Историки, занимающиеся изучением этого периода, десятилетиями не могут объяснить себе феноменальное спокойствие Троцкого после отхода Ленина от власти. Почему Троцкий считал, что власть после смерти Ленина должна автоматически упасть ему в руки? Почему он не боролся с Зиновьевым и Сталиным за власть? Между тем объяснение этой ситуации кроется в том, что Троцкий видел — зачем бороться, если он имеет за спиной мнение Ленина в свою пользу? Все и так само собой образуется. Ведь Ленин же действует именно в этом направлении! А Ленин и в самом деле действовал.

В осуществление своего замысла он пишет целую серию писем в ЦК.

23 декабря 1922 года в 9 часов утра Ленин вызвал дежурного секретаря М.А. Володичеву и сказал: «Я хочу Вам продиктовать письмо к съезду. Запишите!» Запись длилась ectero 4 минуты. Ленин быстро устал и прекратил диктовку. На следующий день (24 декабря) вождь утром вновь вызвал Володичеву, предупредил о том, что продиктованное вчера (23 декабря) и сегодня (24 декабря) является абсолютно секретным. Подчеркнул это не один раз. Потребовал все, что он диктует, хранить в особом месте под особой ответственностью и считать категорически секретным [запись Володичевой] (В.И. Ленин. ПСС, т. 45, с. 474).

Письма Ленина, проходящие в исторических источниках как его «Завещание», известны достаточно широко. И все же стоит их воспроизвести, чтобы не отсылать читателя лишний раз к поискам, потому что такие документы чем больше читаешь, тем больше проникаешь в смысл написанного.

Диктовка 23 декабря 1922 года.

«Письмо к съезду (очередной, XII съезд РКП(б) состоялся 17—25 апреля 1923 года, то есть уже после последнего инсульта у Ленина, в результате которого вождь утратил всякую способность говорить, диктовать, писать и перешел к растительному образу жизни. — Вл. К.).

Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе.

Мне хочется поделиться с вами теми соображениями, которые я считаю наиболее важными.

В первую голову я ставлю увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни. Мне думается, что нашему Центральному Комитету грозили бы большие опасности на случай, если бы течение событий не было бы вполне благоприятно для нас (а на это мы рассчитывать не можем), — если бы мы не предприняли такой реформы…

Мне думается, что 50—100 членов ЦК наша партия вправе требовать от рабочего класса и может получить от него без чрезмерного напряжения его сил.

Такая реформа значительно увеличила бы прочность нашей партии и облегчила бы для нее борьбу среди враждебных государств, которая, по моему мнению, может и должна сильно обостриться в ближайшие годы. Мне думается, что устойчивость нашей партии благодаря такой мере выиграла бы в тысячу раз. 23. XII. 22 г. Ленин.

Записано М.В.».

Д. Волкогонов, цитируя эту диктовку, умиленно пишет: «…Ленин ведет разговор о самом насущном: о демократии в партии, народовластии в обществе, путях их достижения. Великий мыслитель прозорливо увидел в демократизме важнейший рычаг, средство, наконец — способ существования нового строя». «Замысел Ленина — исторического значения… Суть этих перемен — обеспечение подлинной демократизации всех сторон жизни партии и государства… Нужно увеличить состав ЦК в 2—3 раза. Шире представительство — полнее обновление, ближе к массам, меньше возможность непомерного влияния конфликтов малых групп на судьбы всей партии. И еще: Ленин предупреждает, международная обстановка в ближайшем обозримом будущем будет обостряться. Нужно спешить! …Как далеко видел Ленин, а ведь смотрел, казалось, лишь поверх верхушек русских берез!»{63}

Мне в этой диктовке вождя интересными представляются совсем другие моменты. Во-первых, неуверенность Ленина в том, что партия в состоянии будет без проблем удерживать за собой власть в стране. И связывает он это не с внешними (международными), а с внутренними причинами. Международное обострение ситуации вождь ставит здесь на второе место.

А во-вторых, совсем не о демократии заботился в этот момент вождь, а о передаче власти.

Еще несколько месяцев назад Ленин и не помышлял о расширении руководящих органов партии. Когда после завершения XI съезда партии на Пленуме ЦК 3 апреля Каменев сказал, что есть мнение расширить число членов Политбюро с 5 человек до 7 и к Ленину, Троцкому, Зиновьеву, Сталину и Каменеву добавить еще Рыкова и Томского, вождь резко возразил: «А чем вас не устраивает 5 членов Политбюро? Зачем нужно увеличивать количество людей в этом органе? Мы что, не справляемся с работой?» Впрочем, когда понял, что речь идет об ослаблении личных позиций Троцкого в Политбюро, тут же согласился. Но это было в апреле 1922 года. В декабре Ленина занимали уже совсем другие заботы. На повестке дня стоял вопрос о передаче власти в России, и Ленин начал операцию по отстранению от власти Сталина.

Сталину от полномочий передавать было нечего, он и так, по определению Ленина, обладал властью почти в абсолютном виде. Передавать власть Ленин рассчитывал Троцкому. Но росчерком пера он этого сделать не мог: ситуация в партии была уже совсем не та, что прежде, когда он был здоров и активен. Значит, это нужно было делать путем нескольких постепенных шагов. Вождь пришел к выводу, что задачу эту возможно решить путем введения принципа коллегиальности. Сначала нужно увеличить состав ЦК до 100 человек. В условиях коллегиального руководства (при отстранении от власти Сталина) Троцкий, считал Ленин, автоматически выдвинется на первые роли в силу своего морального и политического авторитета и только он и сможет обеспечить продвижение к мировой революции, раздробить страну на отдельные национальные государства, а на оставшейся части России построить общество без классической интеллектуальной элиты с инонациональными руководителями во главе.

Размышление № 1

Как потом выяснилось, Ленин ошибался в главном — в эффективности коллегиального принципа руководства. Партия смогла сохранить за собой в стране власть исключительно благодаря тому, что ею (партией) управляло не коллегиальное руководство, а сильная личность — Сталин,

Отвлекусь на момент от 1920-х годов и отмечу, что ленинский опыт в вопросе о преемственности власти никому не пошел впрок. Правильно писал Гегель в «Философии истории»: «Опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории: каждое время для этого слишком индивидуально». Много позже точно эту же ошибку повторил уже и сам Сталин, когда в 1952 году, собираясь, как и Ленин в 1923-м, уходить в другой мир, задумался о том, кому передать власть, не нашел достойного преемника и потому решил передать власть коллегиальному органу.

На XIX съезде КПСС (а точнее, на первом после съезда Пленуме ЦК) Сталин сделал попытку отказаться от должности генерального секретаря и вообще упразднить эту должность. Вместо Политбюро из 9 членов Сталин создал новый орган — Президиума ЦК в составе 36 членов. Чем это закончилось — известно. Уже через несколько месяцев после смерти Сталина члены этого коллегиального органа передрались между собой, а через 37лет после этого (на больший период Сталин не сумел создать запас прочности для руководящей роли большевиков) партия вообще лишилась власти в России.

Эта закономерность (Коммунистическая партия может достичь власти и оставаться при ней только при наличии сильного лидера диктаторского характера. Как только уходит диктатор — уходит и власть из рук коммунистов) еще раз была подтверждена в 1989 году в Югославии.
Ответить с цитированием
  #7  
Старый 21.12.2014, 19:15
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 6.

Работая в 1970-е годы в посольстве СССР в Югославии, я имел возможность лично наблюдать за тем, как 83-летний Председатель Союза коммунистов Югославии Иосип Броз Тито, который единолично правил Югославией с 1945 года, в 1974 году тоже задумался о передаче власти после себя и не нашел ничего лучшего, как повторить негативный опыт передачи власти Ленина и Сталина.

В 1974 году в Югославии была принята новая Конституция страны, согласно которой вводилась должность коллективного президента. Самому Тито должность главы государства Конституция гарантировала пожизненно, а после его смерти страной должен был начать управлять коллективный Президиум из 8 человек. Каждый из них должен был председательствовать в этом органе только один год. Однако ничего из задуманного не получилось. В мае 1980 года Тито ушел из жизни, а летом 1991 года Югославия распалась, и на территории этого единого государства заполыхала гражданская война.

Таким образом, на протяжении XX века История трижды, на примере России и Югославии, продемонстрировала, что захватить власть на какой-то исторический отрезок времени коммунисты могут, но удержать ее в состоянии только при осуществлении диктаторского режима. Как только коммунисты начинают вводить элементы демократического политического строя — власть от них уходит, и навсегда. Думаю, что в обозримом историческом времени такая перспектива ожидает и Китайскую Народную Республику. Коммунизм и демократия — несовместимы.

Но вернемся в декабрь 1922 года.

Утром 24 декабря вождь продолжал диктовать свое «Письмо к съезду»:

«Я имею в виду устойчивость, как гарантию от раскола на ближайшее время, и намерен разобрать здесь ряд соображений чисто личного свойства.

Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.{64}

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу…

Я не буду дальше характеризовать других членов ЦК по личным качествам. Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не является случайностью, но что он так же мало может быть старим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому.

Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из самых молодых сил), и относительно их надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».

25 декабря диктовка была продолжена.

«25.XII. Затем Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе… 25.XII.22 г. Ленин. Записано М.В». (ПСС, т. 45, с. 344-346).

Потом Ленин еще продолжает диктовать свои мысли, но уже о характере работы высших партийных органов. Если внимательно посмотреть на эти диктовки, они логически выстроены по достаточно строгой схеме: все то, что выстроил в политической схеме власти за год пребывания на посту генерального секретаря ЦК Сталин, вождь подвергает не просто критике, но переделу. Это действительно был «ряд перемен в нашем политическом строе».

4 января 1923 года Ленин внезапно диктует «Добавление к письму от 24 декабря 1922 года».

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение.

4 января 1923 г. Ленин. Записано Л.Ф.». (ПСС, т. 45, с. 346).

Впрочем, и это еще не было финалом. Ленин продолжает атаку на Сталина и 5 марта 1923 года диктует новое письмо.

«Товарищу Сталину

Строго секретно. Лично. Копия тт. Каменеву и Зиновьеву.

Уважаемый т. Сталин!

Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения.

С уважением Ленин.

5 марта 23 года».

Секретарь Ленина М.А. Володичева 5 марта делает запись в Дневнике секретарей. «Владимир Ильич вызывал около 12-ти. Просил записать два письма: одно Троцкому, другое — Сталину; передать первое лично по телефону Троцкому и сообщить ему ответ как можно скорее. Второе пока просил отложить, сказав, что сегодня у него что-то плохо выходит. Чувствовал себя нехорошо».

6 марта. Снова запись Володичевой.

«Спросил об ответе на первое письмо (ответ по телефону застенографирован). Прочитал второе (Сталину) и просил передать лично из рук в руки и получить ответ. Продиктовал письмо группе Мдивани. Чувствовал себя плохо. Надежда Константиновна просила этого письма Сталину не посылать, что и было сделано в течение 6-го. Но 7-го я сказала, что я должна исполнить распоряжение Владимира Ильича. Она переговорила с Каменевым, и письмо было передано Сталину и Каменеву, а затем и Зиновьеву, когда он вернулся из Питера. Ответ от Сталина был получен тотчас же после получения им письма Владимира Ильича (письмо было передано мной лично Сталину и мне был продиктован его ответ Владимиру Ильичу). Письмо Владимиру Ильичу еще не передано, т.к. он заболел».

В 1967 году писатель А. Бек спрашивал Володичеву об обстоятельствах вручения письма Сталину. Но она и спустя 45 лет после тех событий не нашла в себе сил открыть тайну той интриги. В записи Бека этот рассказ отражен так:

«Передавала письмо из рук в руки. Я просила Сталина написать письмо Владимиру Ильичу, так как тот ожидает ответа, беспокоится. Сталин прочел письмо стоя, тут же при мне, лицо его оставалось спокойным. Помолчал, подумал и произнес медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, делая паузы между ними: “Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь”. И продолжал: “Я не медик, я — политик. Я — Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская — член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость”. Бек попытался выведать более детальные подробности этой ситуации, но Володичева разволновалась и просто прогнала его словами: Уходите!.. Уходите!»{65}

Ответ Сталина: «7 марта 1923 года.

Т. Ленину от Сталина.

Только лично.

Т. Ленин!

Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: “Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем, Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим; нельзя играть жизнью Ильича” и пр.

Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое “против” Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут, да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения “отношений” я должен “взять назад” сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя “вина” и чего, собственно, от меня хотят.

И. Сталин».

Письмо Ленина и ответ Сталина хранятся в официальном конверте Управления делами Совнаркома, на котором имеется пометка: «Письмо В.И. от 5/III-23 г. (2 экз.) и ответ т. Сталина, не прочитанный В.И. Лениным. Единственные экземпляры»{66}.

Это полное высокомерия письмо, весь тон которого свидетельствует, что генсек не склоняет выю перед вождем, как вроде бы должно было быть, а почти с презрением ставит вождя на место, свидетельствует: это — отповедь. Сталин выступает в этом письме с позиции силы. Кавказский мужчина разъясняет вождю, что женщины, конечно, это товарищи большевиков по членству в партии, но место их не у кормила власти, а в лучшем случае рядом с мужчинами. Генеральный секретарь ЦК читает вождю мораль. Издевка к утратившему реальную власть бывшему уже вождю сквозит в каждой фразе письма (а ведь Сталин не пишет эти унижающие вождя строки, а диктует их личному секретарю Ленина!). По-видимому, от врачей Ленина Сталин знает: тот уже не жилец, и с его волей можно не считаться. Сталин сознательно вдет на разрыв с Лениным, не опасаясь последствий этого разрыва.

Сходная ситуация была и с другой стороны. Отчаянию Ленина уже не было предела. Будучи человеком политически чрезвычайно проницательным, вождь в последние дни своей разумной жизни отчетливо понял, что в главном деле всей своей жизни он все, и бесповоротно, проиграл:

— европейская революция, на которую он так надеялся, и в пользу которой в форме Соединенных Штатов Европы он был готов принести в жертву всю Россию и весь ее народ, не просматривается даже в отдаленной перспективе;

— и даже такую, в общем-то, пустяковую вещь, как сместить Сталина с поста генерального секретаря ЦК, даже этого он уже сделать не в состоянии.

И напрасно он так секретил свои последние письма: от кого? От Сталина? Но Сталин знал о них с первых же минут: Фотиева знакомила Сталина с ленинскими диктовками уже через 15 минут после их расшифровки.

* * *

Фотиева Лидия Александровна (1881—1975). В период Октябрьской революции работала бок о бок вместе с Н.К. Крупской в Выборгском Комитете РСДРП(б), в 1918—1924 гг. — личный секретарь Ленина, потом до 1930 года — секретарь СНК и СТО СССР, затем — научный работник в Центральном музее В.И. Ленина.

* * *

Правда, когда на другое утро Ленин строго предупредил Володичеву, что о диктовке могут знать только он сам и Надежда Константиновна, Фотиева, судя по всему, просто перепугалась. Будучи в доверии у вождя, Фотиева ведь одновременно была на секретной связи между Лениным и Троцким. Узел завязывался уж слишком тугой, и Фотиева не знала, как ей лучше поступить. В конце концов через неделю, по-видимому, после мучительных размышлений, она все же решила «покаяться» по этому поводу, написала письмо о случившемся и пошла с ним к Каменеву.

Это ее письмо опубликовано в «Известиях ЦК КПСС» в 1990 году в первом номере.

«Л.А.Фотиева — Л.Б. Каменеву.

29/XII — 22 г. Товарищу Сталину в субботу 23/XII было передано письмо Владимира Ильича к съезду, записанное Володичевой. Между тем, уже после передачи письма выяснилось, что воля Владимира Ильича была в том, чтобы письмо это хранилось строго секретно в архиве, могло быть распечатано только им или Надеждой Константиновной и должно было быть предъявлено кому бы то ни было лишь после его смерти. Владимир Ильич находится в полной уверенности, что он сказал это Володичевой при диктовке письма. Сегодня, 29/XII, Владимир Ильич вызвал меня к себе и переспросил, сделана ли на письме соответствующая пометка, и повторил, что письмо должно быть оглашено лишь в случае его смерти. Я, считаясь со здоровьем Владимира Ильича, не нашла возможным ему сказать, что допущена ошибка, и оставила его в уверенности, что письмо никому неизвестно и воля его исполнена.

Я прошу товарищей, которым стало известно это письмо, ни в коем случае при будущих встречах с Владимиром Ильичем не обнаруживать сделанной ошибки, не давая ему никакого повода предположить, что письмо известно и прошу смотреть на это письмо, как на запись мнения Владимира Ильича, которую никто не должен был бы знать».

Невооруженным глазом видно, что письмо это Лидия Александровна писала в большом душевном волнении и отдала его Каменеву, даже не перечитав: на это указывают стилистические ошибки, отсутствие в ряде случаев знаков препинания, повторы и т.д.

Не менее был перепуган происшедшим и Каменев. Он-то знал, что с личными характеристиками фигурантов диктовки были знакомы все те, кого они касались, за исключением Пятакова, который вообще непонятно каким образом попал в ленинскую диктовку. Все всё знали, но никто не собирался на это реагировать, так как все давно уже списали вождя из политики и только ждали, когда закончится его агония. Более того, складывается впечатление, что все фигуранты ленинской диктовки были абсолютно уверены в том, что партийная масса никогда не узнает о ленинских характеристиках, включая и предложение вождя о перемещении Сталина с поста генерального секретаря. Фотиева же своим письмом неожидаемо взбаламутила всю картину, и стало непонятно, что в этой ситуации предпринять, и надо ли вообще что-то предпринимать. Никто еще не мог даже предположить, что через полтора года роль Фотиевой перейдет к Н.К. Крупской и все окажется намного более серьезным. Но это случится только в мае 1924 года, когда Ленина уже не будет в живых и с его посмертной волей можно будет делать вообще все, что угодно. Но сейчас-то вождь был еще жив.

И потому Каменев, не зная, что с этой «бомбой» делать, тут же (а времени было уже за полночь) пишет Сталину паническую записку:

«Л.Б. Каменев — И.В. Сталину. 29 декабря 1922 года.

Т. Сталину

Тов. Л.А. Фотиева явилась ко мне сего 29/XII в 23 часа и сначала устно, а затем письменно сделала вышеизложенное заявление. Я считаю нужным познакомить с ним тех членов ЦК, которые узнали содержание письма Владимира Ильича (мне известно, что с содержанием его знакомы т.т. Троцкий, Бухарин, Орджоникидзе и ты). (Каменев тут явно лукавит, не называя Зиновьева, хотя хорошо известно, что Каменев был фактически эрго-я Зиновьева и всегда и во всем не делал ни одного шага в политике, не обговорив его предварительно с Зиновьевым. — Вл. К.) Я не говорил никому ни словом, ни намеком об этом письме. Полагаю, что так же поступили и все вышеназванные товарищи. Если же кто-либо из них поделился с другими членами ЦК содержанием письма, то до сведения соответствующих товарищей должно быть доведено и это заявление т. Фотиевой».

Картина всей этой туго закрученной интриги будет неполной, если не воспроизвести рассказ Троцкого об этих событиях, который он обнародовал в 1929 году, будучи уже в эмиграции.

Вот что писал об этом сам автор мемуаров.

В промежутках между первым и вторым ударом Ленин мог работать только в половину своей прежней силы. Мелкие, но грозные толчки со стороны кровеносной системы происходили все время. На одном из заседаний Политбюро, встав, чтобы передать кому-то записочку — Ленин всегда обменивался такими записочками для ускорения работы — он чуть-чуть качнулся. Я заметил это только потому, что Ленин сейчас же изменился в лице. Это было одно из многих предупреждений со стороны жизненных центров. Ленин не делал себе на этот счет иллюзий. Он со всех сторон обдумывал, как пойдет работа без него и после него. В это время у него в голове складывался тот документ, который получил впоследствии известность под именем “Завещание “. В этот же период — последние недели перед вторым ударом — Ленин имел со мной большой разговор о моей дальнейшей работе. Разговор этот ввиду его большого политического значения я тогда же повторил ряду лиц (Раковскому, И.Н. Смирнову, Сосновскому, Преображенскому и др.) (то есть только своим сторонникам, фактически предупредив их, что именно он, Троцкий, наследует от Ленина его место в партии и в стране. — Вл. К.). Уже благодаря одному этому беседа отчетливо сохранилась в моей памяти.
Ответить с цитированием
  #8  
Старый 21.12.2014, 19:17
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 7.

Дело было так. Центральный комитет союза работников просвещения нарядил делегацию ко мне и к Ленину с ходатайством о том, чтоб я взял на себя дополнительно комиссариат народного просвещения, подобно тому, как я в течение года руководил комиссариатом путей сообщения.

Ленин спросил моего мнения. Я ответил, что трудность в деле просвещения, как и во всяком другом деле, будет со стороны аппарата.

“Да, бюрократизм у нас чудовищный, —подхватил Ленин, — я ужаснулся после возвращения к работе… Но именно поэтому вам не следует, по-моему, погружаться в отдельные ведомства сверх военного“.

Горячо, настойчиво, явно волнуясь, Ленин излагал свой план.

Силы, которые он может отдавать руководящей работе, ограничены. У него три заместителя. “Вы их знаете. Каменев, конечно, умный политик, но какой же он администратор? Цурюпа болен. Рыков, пожалуй, администратор, но его придется вернуть на ВСНХ. Вам необходимо стать заместителем. Положение такое, что нам нужна радикальная личная перегруппировка“.

Я опять сослался на “аппарат“, который все более затрудняет мне работу даже и по военному ведомству.

“Вот вы и сможете перетряхнуть аппарат“, — живо подхватил Ленин, намекая на употребленное мною некогда выражение.

Я ответил, что имею в виду не только государственный бюрократизм, но и партийный; что суть всех трудностей состоит в сочетании двух аппаратов и во взаимном укрывательстве влиятельных групп, собирающихся вокруг иерархии партийных секретарей.

Ленин слушал напряженно и подтверждал мои мысли тем глубоким грудным тоном, который у него появлялся, когда он, уверившись в том, что собеседник понимает его до конца, и, отбросив неизбежные условности беседы, открыто касался самого важного и тревожного.

Чуть подумав, Ленин поставил вопрос ребром. “Вы, значит, предлагаете открыть борьбу не только против государственного бюрократизма, но и против Оргбюро ЦК?” Я рассмеялся от неожиданности. Оргбюро ЦК означало самое средоточие сталинского аппарата. “Пожалуй, выходит так“. “Ну, что ж, — продолжал Ленин, явно довольный тем, что мы назвали по имени существо вопроса, — я предлагаю вам блок: против бюрократизма вообще, против Оргбюро в частности“.

С хорошим человеком лестно заключить хороший блок, — ответил я.

Мы условились встретиться снова, через некоторое время. Ленин предлагал обдумать организационную сторону дела. Он намечал создание при ЦК Комиссии по борьбе с бюрократизмом. Мы оба должны были войти в нее. По существу эта комиссия должна была стать рычагом для разрушения сталинской фракции, как позвоночника бюрократии, и для создания таких условий в партии, которые дали бы мне возможность стать заместителем Ленина, по его мысли: преемником на посту председателя Совнаркома»{67}.

Троцкий все описывает так, как оно и было на самом деле. Не доверять ему оснований я не вижу. В описании фактов Троцкий всегда был объективен и честен. Ленин действительно пришел к этому моменту к выводу о том, что Сталина следует подвергнуть аннигиляции и на его политической карьере следует поставить крест. Нисколько не сомневаюсь в том, что, проживи Ленин еще хотя бы год, мир никогда бы не узнал политического деятеля по имени Сталин.

В попытке свержения Сталина Ленину и Троцкому в этот момент активно подыгрывала Н.К. Крупская, которая хорошо знала о решении мужа сломать напрочь политическую карьеру Сталина и намекала Троцкому, что ее муж намерен сблизиться с Львом Давыдовичем (именно так она называла Троцкого, в то время как Зиновьева именовала просто Григорий) и создать с ним антисталинский блок.

Продолжим цитировать Троцкого.

«Два секретаря Ленина, Фотиева и Гляссер, служат связью (между Лениным и Троцким, — Вл. К.), Вот что они мне передают. Владимир Ильич до крайности взволнован сталинской подготовкой предстоящего партийного съезда, особенно же в связи с его фракционными махинациями в Грузии»,

«Владимир Ильич готовит против Сталина на съезде бомбу». Это дословная фраза Фотиевой. Слово «бомба» принадлежит Ленину, а не ей, “Владимир Ильич просит вас взять грузинское дело в свои руки, тогда он будет спокоен“, 5 марта (1923 г.) Ленин диктует мне записку:

“Уважаемый товарищ Троцкий. Я просил бы вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под “преследованием“ Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным. Если вы почему-нибудь не согласитесь, то верните мне все дело. Я буду считать это признаком вашего несогласия. С наилучшим товарищеским приветом. Ленин“.

“Почему вопрос так обострился?”— спрашиваю я. Оказывается, Сталин снова обманул доверие Ленина: чтоб обеспечить себе опору в Грузии, он за спиною Ленина и всего ЦК совершил там при помощи Орджоникидзе и не, без поддержки Дзержинского организованный переворот против лучшей части партии, ложно прикрывшись авторитетом Центрального Комитета.

Пользуясь тем, что больному Ленину недоступны были свидания с товарищами, Сталин пытался окружить его фальшивой информацией. Ленин поручил своему секретариату собрать полный материал по грузинскому вопросу и решил выступить открыто.

Что его при этом потрясло больше:личная нелояльность Сталина или его грубо-бюрократическая политика в национальном вопросе, трудно сказать. Вернее, сочетание того и другого. Ленин готовился к борьбе, но опасался, что не сможет на съезде выступить сам, и это волновало его.

“Не переговорить ли с Зиновьевым и Каменевым?” — подсказывают ему секретари. Но Ленин досадливо отмахивается рукой. Он отчетливо предвидит, что, в случае его отхода от работы, Зиновьев и Каменев составят со Сталиным “тройку “ против меня и, следовательно, изменят ему.

“А вы не знаете, как относится к грузинскому вопросу Троцкий?”— спрашивает Ленин. “Троцкий на пленуме выступал совершенно в вашем духе“, — отвечает Гляссер, которая секретарствовала на пленуме. “Вы не ошибаетесь?”— “Нет, Троцкий обвинял Орджоникидзе, Ворошилова и Калинина в непонимании национального вопроса“. — “Проверьте еще раз!” — требует Ленин.

На второй день Гляссер подает мне на заседании ЦК, у меня на квартире, записку с кратким изложением моей вчерашней речи и заключает ее вопросом: “Правильно ли я вас поняла?” — “Зачем вам это?”— спрашиваю я. “Для Владимира Ильича“, — отвечает Гляссер. “Правильно”, — отвечаю я.

Сталин тем временем тревожно следит за нашей перепиской. Но в этот момент я еще не догадываюсь, в чем дел… Прочитав нашу с вами переписку, —рассказывает мне Гляссер, — Владимир Ильич просиял: ну, теперь другое дело! — и поручил передать вам все те рукописные материалы, которые должны были войти в состав его бомбы к XII съезду“.

Намерения Ленина стали мне теперь совершенно ясны: на примере политики Сталина он хотел вскрыть перед партией, и притом беспощадно, опасность бюрократического перерождения диктатуры,

“Каменев завтра едет в Грузию на партийную конференцию, — говорю я Фотиевой. — Я могу познакомить его с ленинскими рукописями, чтобы побудить его действовать в Грузии в надлежащем духе. Спросите об этом Ильича”. Через четверть часа Фотиева возвращается, запыхавшись: “Ни в коем случае!”— “Почему?”— “Владимир Ильич говорит: “Каменев сейчас же все покажет Сталину, а Сталин заключит гнилой компромисс и обманет “. — “Значит, дело зашло так далеко, что Ильич уже не считает возможным заключить компромисс со Сталиным даже на правильной линии?” — “Да, Ильич не верит Сталину, он хочет открыто выступить против него перед всей партией. Он готовит бомбу“.

Примерно через час после этой беседы Фотиева снова пришла ко мне с запиской Ленина, адресованной старому революционеру Мдивани и другим противникам сталинской политики в Грузии. Ленин пишет им: “Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь“. В копии эти строки адресованы не только мне, но и Каменеву. Это удивило меня. “Значит, Владимир Ильич передумал?”— спросил я. — “Да, его состояние ухудшается с часу на час. Не надо верить успокоительным отзывам врачей, Ильич уже с трудом говорит… Грузинский вопрос волнует его до крайности, он боится, что свалится совсем, не успев ничего предпринять. Передавая записку, он сказал: “Чтоб не опоздать, приходится прежде времени выступить открыто“. — “Но это значит, что я могу теперь поговорить с Каменевым?” — “Очевидно“. — “Вызовите его ко мне“.

Каменев явился через час. Он был совершенно дезориентирован.

Идея “тройки“ — Сталин, Зиновьев, Каменев — была уже давно готова. Острием своим “тройка” была направлена против меня. Вся задача заговорщиков состояла в том, чтоб, подготовив достаточную организационную опору, короновать “тройку“ в качестве законной преемницы Ленина. Маленькая записочка врезывалась в этот план острым клином. Каменев не знал, как быть, и довольно откровенно мне в этом признался. Я дал ему прочитать рукописи Ленина. Каменев был достаточно опытным политиком, чтобы сразу понять, что для Ленина дело шло не о Грузии только, но обо всей вообще роли Сталина в партии.

Каменев сообщил мне дополнительные сведения. Только что он был у Надежды Константиновны Крупской, по ее вызову. В крайней тревоге она ему сообщила: “Владимир только что продиктовал стенографистке письмо Сталину о разрыве с ним всяких отношений“. Непосредственный повод имел полуличный характер. Сталин стремился всячески изолировать Ленина от источников информации и проявлял в этом смысле исключительную грубость по отношению к Надежде Константиновне.

“Но ведь вы знаете Ильича, — прибавила Крупская, — он бы никогда не пошел на разрыв личных отношений, если бы не считал необходимым разгромить Сталина политически“.

Каменев был взволнован и бледен. Почва уплывала у него из-под ног. Он не знал, с какой ноги ступить и в какую сторону повернуться. Возможно, что он просто боялся недоброжелательных действий с моей стороны против него лично. Я изложил ему свой взгляд на обстановку.“… Имейте в виду и передайте другим, что я меньше всего намерен поднимать на съезде борьбу ради каких-либо организационных перестроек. Я стою за сохранение status quo. Если Ленин до съезда встанет на ноги, что, к несчастью, маловероятно, то мы с ним вместе обсудим вопрос заново. Я против ликвидации Сталина, против исключения Орджоникидзе, против снятия Дзержинского с путей сообщения. Но я согласен с Лениным по существу.

Я хочу радикального изменения национальной политики, прекращения репрессий против грузинских противников Сталина, прекращения административного зажима партии, более твердого курса на индустриализацию и честного сотрудничества наверху. Сталинская резолюция по национальному вопросу никуда не годится. Грубый и наглый великодержавный зажим ставится в ней на один уровень с протестом и отпором малых, слабых и отсталых народностей. Я придал своей резолюции форму поправок к резолюции Сталина, чтоб облегчить ему необходимую перемену курса. Но нужен крутой поворот. Кроме того, необходимо, чтоб Сталин сейчас же написал Крупской письмо с извинениями за грубости и чтоб он на деле переменил свое поведение. Пусть не зарывается. Не нужно интриг. Нужно честное сотрудничество. Вы же, — обратился я к Каменеву, — должны на конференции в Тифлисе добиться полной перемены курса по отношению к грузинским сторонникам ленинской национальной политики“.

Каменев вздохнул с облегчением. Он принял все мои предложения. Он опасался только, что Сталин заупрямится: “груб и капризен“. “Не думаю, — отвечал я, — вряд ли у Сталина есть сейчас другой выход“.

Глубокой ночью Каменев сообщил мне, что был у Сталина в деревне и что тот принял все условия. Крупская уже получила от него письмо с извинениями. Но она не могла показать письмо Ленину, так как ему хуже.

Мне показалось, однако, что тон Каменева звучит иначе, чем при расставании со мною несколько часов тому назад. Только позже мне стало ясно, что эту перемену внесло ухудшение в состоянии Ленина. По дороге, или сейчас же по прибытии в Тифлис Каменев получил шифрованную телеграмму Сталина о том, что Ленин снова в параличе: не говорит и не пишет. На грузинской конференции Каменев проводил политику Сталина против Ленина. Скрепленная личным вероломством “тройка” стала фактом».

Гляссер Мария Игнатьевна (1890-1951). В 1918-1924 гг. — личный секретарь Ленина по Политбюро. Ярая сторонница Троцкого. По этой причине в 1923 году Сталин, по согласованию с Зиновьевым и Каменевым, добивается ее отставки от участия в заседаниях Политбюро. До смерти Ленина она остается его личным секретарем. После смерти Ленина — научный сотрудник Института Маркса—Энгельса—Ленина. В политической жизни больше не участвовала.

С Троцким можно не соглашаться в его личных оценках политической ситуации. Но в том, что касается его описаний реальных событий, он ни разу не был замечен в их фальсификации. Позднейшие исторические исследования профессионалов ни разу ни в чем Троцкого не поправили. Похоже, что все в этот момент именно так и происходило. Ленин действительно шел к политическому разрыву с политикой Сталина (замечание Крупской здесь игнорировать невозможно). Но вот в оценке этих событий Троцкий либо ошибается, либо не захотел говорить правду.

А правда, как представляется, заключалась в том, что не бюрократизм волновал Ленина, как пишет Троцкий. Совсем иное волновало вождя: какая политическая система останется после его смерти в Советской России-СССР — сильная Россия, вокруг которой на унитарной основе будут объединены национальные республики (позиция Сталина) или же вождь оставит после себя прообраз Соединенных Штатов Европы (ленинское выражение) как платформу для грядущей европейской революции. Сильная Россия Ленину была не нужна, против ее возрождения он боролся всю свою сознательную жизнь. Троцкий здесь был ему действительно союзником. Грузия же была всего лишь поводом для столкновения двух этих противоположных позиций.

Троцкий не раз отмечал наличие у Ленина «безошибочного политического инстинкта» («Моя жизнь», с. 453). Этим инстинктом Ленин действительно обладал, и он видел, КУДА Сталин, если он станет преемником вождя, поведет страну.

Совершенно не понимала этого расклада тяготеющая к Троцкому Надежда Константиновна. Через месяц после похорон вождя она написала Троцкому в Сухум письмо, которое тот обнародовал в 1929 году в эмиграции в своих мемуарах, нимало не заботясь о том, как эта публикация может повлиять на ее судьбу.

«Дорогой Лев Давыдович, — писала Крупская. — Я пишу, чтобы рассказать вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам.

И вот еще что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В. И. к вам тогда, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти.

Я желаю вам, Лев Давыдович, сил, здоровья и крепко обнимаю. Н. Крупская».

Вот на фоне такого развития ситуации начался XIII съезд РКП(б). За неделю до его открытия, 18 мая 1924 года, вдова вождя предприняла неожиданный шаг. По-видимому, решив для себя, что со Сталиным как с генеральным секретарем ЦК еще не поздно покончить и поставить на это место кого-то другого, Крупская внезапно решается и несет последние письма Ленина в ЦК, называет их «Завещанием Ленина» (позднее они получат название «Письма к съезду») и настойчиво требует немедленной их огласки, ссылаясь на последнюю волю Ленина.

В ЦК в этот же день создается Комиссия по приему документов Ленина в составе Зиновьева, А. Смирнова, Калинина, Бухарина, Каменева, которая постановляет огласить их на ближайшем Пленуме ЦК и довести до сведения съезда.

Зиновьев в этой Комиссии играет первую скрипку. Он понимает, что получил в руки непобиваемые козыри для отстранения от партийной власти Троцкого и в то же время — средство для приструнивания Сталина.

И действительно, на этом съезде Г. Зиновьев и Л. Каменев сумели выключить из борьбы за наследие Ленина Л. Троцкого, заставив его «посыпать голову пеплом» и произнести фразу: «Никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии». Партия к этому времени уже перестала быть «своей» для Троцкого, хотя он этого еще не понял. Но предложение об исключении его, на котором настаивали Зиновьев и Каменев, не прошло. Против его исключения выступил Сталин, сумевший под флером борьбы Зиновьева и Каменева с Троцким за наследие вождя решить две своих задачи — сохранить за собой пост генерального секретаря ЦК и фактически дезавуировать Троцкого как мощную политическую фигуру.

Как пишет Рыбас, «Зиновьев и Каменев не увидели в его (Сталина) фигуре угрозы, полностью поглощенные застарелыми страхами. Легко представить, Зиновьев и Каменев, люди образованные и бывшие долгое время в эмиграции рядом с Лениным, сравнивали свой авторитет, свой интеллектуальный уровень с авторитетом и уровнем Сталина и считали, что этот упорный грузин создан только для того, чтобы готовить их победу и оставаться трюмным машинистом, не имеющим никаких шансов подняться на капитанский мостик»{68}.

Эта в целом верная, на мой взгляд, оценка нуждается только в одной коррекции. Речь должна идти не о Каменеве и Зиновьеве, а о Григории Зиновьеве. Это он долгие годы провел с Лениным в эмиграции, кормил с ним комаров в июле 1917-го в Разливе, это он с подачи вождя стоял во главе партийной организации Петрограда — колыбели революции. Кому же, как не ему наследовать Ленина? Поэтому и рванулся Григорий Евсеевич на первые роли в партии — выбил себе право сделать главный доклад на съезде.

Сталин был, конечно, потрясен шагом Крупской. Похоже, что в первый момент он вообще решил, что с высшей политической карьерой ему, быть может, придется распрощаться, и потому уже в ходе чтения ленинского «Завещания» по делегациям партийных организаций, прибывших на съезд, он заявил, что подает в отставку с должности генерального секретаря.

Отставка зависела, конечно, не от мнения делегаций, а от того, как поведут себя в этой ситуации Зиновьев и Каменев, пребывавшие на этот момент в ореоле единственных высших руководителей партии, авторитет которых никто не оспаривал. А они решили, что главную (и единственную) для них опасность представляет Троцкий. «Трюмного же машиниста» можно не опасаться и потому Сталина следует сохранить на должности генсека. Тем более что заниматься рутинной работой по восстановлению страны они оба даже в мыслях не держали, оставив такую тягомотную обязанность Сталину. Это была тяжелая работа, но Сталин за нее взялся.

А работы было невпроворот. Председатель ВСНХ СССР и заместитель председателя Совнаркома и Совета Труда и Обороны Алексей Рыков в 1923 году в докладе «Хозяйственное положение страны и выводы о дальнейшей работе» сообщил, что урожай в 1922 году «дал примерно 2,8—3,5 млрд. пудов валового сбора хлеба, то есть около 60—70% хлебной продукции довоенного времени, а промышленность сократила свое производство по сравнению с довоенным уровнем до 20—25%»{69}.

В течение 1922-го, 1923-го и половины 1924 года Сталин фактически один стягивал политические обручи вокруг рассыпающейся на части бочки советской государственности. По свидетельству технического секретаря Оргбюро и Политбюро Б. Бажанова о том, как проходили заседания высших органов партии (а других свидетельств на тот период мы не имеем), видно, что и председательствующий на заседаниях Политбюро Каменев, и Зиновьев, и Троцкий и другие до настоящей работы по управлению страной не «опускались». Их интересы вращались в высших сферах политики. Генсек же в это время, что называется, «пахал» внизу, в трюмном отделении.

Насколько можно судить, именно в это время Сталин начинает расставаться со своими романтическими настроениями. Во-первых, ему становится ясно, что без централизации, без создания жесткой вертикали власти, без укрепления государственного механизма страну из кризиса не вытащить. А во-вторых, он, судя по всему его поведению, начинает понимать, что ставка Ленина на всевластие партии, на ее диктатуру, которую вождь прикрывал термином «диктатура пролетариата», хотя никакого пролетариата в стране в целом и близко не было (85% населения составляли крестьяне), не срабатывает. В партийные комитеты сплошь и рядом идут люди, которые ничего в управлении экономикой не понимают и именно потому, что проваливаются в экономической и административной сфере, валом идут в партийные комитеты. Там — голая власть (командование в сфере назначения кадров) и никакой ответственности за результаты хозяйствования.

У генсека, который взвалил на себя практически все бремя управления страной, начинает накапливаться раздражение на своих ближайших соратников — Зиновьева и Каменева.

Еще в июне 1924 года, практически через четыре месяца после похорон Ленина, он самочинно, не посоветовавшись с Зиновьевым и Каменевым, публикует две статьи в «Правде» под общим заголовком «Об итогах XIII съезда РКП(б)». Правда, перед этим он 17 июня, под тем же названием, прочитал доклад на курсах секретарей укомов при ЦК РКП(б). В этом докладе он впервые сильно, порою даже в издевательском тоне, покритиковал двух своих союзников по фронту борьбы с Троцким — Зиновьева и Каменева.

Выстрел по своим соратникам в борьбе с Троцким был хорошо продуман. Двух самых видных руководителей партии и государства генсек обвинил в теоретической безграмотности, незнании идейного наследия вождя и нанес личное оскорбление, обозвав их теоретические позиции просто «чепухой». Какой же публичный политик может такое стерпеть? Они и не стерпели.

Для начала Каменев и Зиновьев подали в ЦК письменную жалобу, где отметили, что генсек ЦК партии не имеет права выносить на публику вопросы теоретического характера, не поставив их предварительно на обсуждение в Политбюро и в ЦК. Но этого им показалось недостаточно, и они потребовали созвать пленум ЦК.

Ряд авторов сталинианы пишут, что такой пленум состоялся в августе. На самом деле из 53 членов ЦК и 34 кандидатов в члены Зиновьеву и Каменеву удалось собрать только 25 человек, т.е. около 28 процентов списочного состава, и потому лишь в конечном итоге мероприятие назвали Пленум ЦК РКП(б). Разбирательство было очень острым и продолжалось два дня — 19 и 20 августа 1924 года.

Большинством голосов участники Пленума «признали неправильность позиции т. Сталина и принципиальную его ошибку по вопросу о диктатуре партии». Зиновьеву же предложили написать специальную статью и опубликовать ее в «Правде». Лидер ленинградской партийной организации статью написать согласился, но потребовал, чтобы она была опубликована в «Правде» не как точка зрения Зиновьева, а в качестве позиции редакционной коллегии газеты. 23 августа 1924 года статья была опубликована в главной партийной газете как редакционная.

Зиновьев торжествовал победу. Сталин сорвался и прямо на совещании написал заявление об отставке.

«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым, — написал он на чистом листке бумаги, пущенном по столу президиума Совещания (зачитывать свое заявление вслух он не стал) — после ухода, а потом и смерти Ленина, сделала для меня совершенно ясной невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Пол. Бюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и оргбюро) ЦК. Прошу дать отпуск для лечения месяца на два. По истечении срока прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу. Все эти вопросы просил бы Пленум разрешить в моем отсутствии и без объяснения с моей стороны, ибо считаю вредным для дела дать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма. Т-ща Куйбышева просил бы раздать ЦК копию этого письма. С ком. прив. И. Сталин. 19.VIII.24».{70}.

Однако так ли уж рисковал Сталин, подавая такое письмо? Думается, не слишком. Если бы риск действительно был большим, генсек такое письмо не написал бы ни в коем разе.

В Политбюро ЦК к этому времени состояли Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский, Троцкий — 7 человек. Сталина в нем поддерживали всего двое — Рыков и Томский. От Бухарина можно было ждать при голосовании чего угодно, но надежды на то, что он безоговорочно поддержит Сталина, не было никакой. В целом соотношение сил в Политбюро было 3: 5 не в пользу Сталина.

А вот в Секретариате ЦК положение было обратным. На тот момент в нем состояли — Сталин, Андреев, Зеленский, Каганович, Молотов. Сомневаться Сталину можно было только в позиции Исаака Абрамовича Зеленского, который был открытым сторонником Каменева. Таким образом, соотношение сил в Секретариате было 4: 1 в пользу Сталина.

Зеленский на августовском пленуме голосовал против Сталина, за что 20 августа был из состава Секретариата и Оргбюро выведен и сослан секретарем Среднеазиатского бюро ЦК (Леонард Шапиро. Коммунистическая партия Советского Союза. London, 1990, с. 408). (Позднее, в августе 1937 года, был арестован по делу «Антисоветского правотроцкистского центра». В последнем слове сказал: «Мои преступления перед партией, перед страной и перед революционным народом велики. Именно поэтому я не вижу никаких мотивов, никаких оснований искать обстоятельств, смягчающих мое преступление и вину». 13 марта 1938 года приговорен к смертной казни и расстрелян.)

Далее. Оргбюро. 11 человек: Андреев, Бубнов, Ворошилов, Догадов, Зеленский, Каганович, Калинин, Молотов, Николаева, Смирнов А.П., Сталин. Против генсека выступили в тот момент Бубнов (большевик с 1903 года, в 1923-м примкнул к Троцкому но потом переметнулся в лагерь Сталина, расстрелян 1 августа 1938 года), Догадов, Зеленский, Смирнов, Николаева. Соотношение сил 6: 5 в пользу Сталина.

И действительно, хоть удар, нанесенный Сталину, был очень для него болезненным, но в итоге его не только не отпустили с должности генсека, но и обязали всю руководящую верхушку партии, к которой присоединили и председателя ЦКК В. Куйбышева (сторонника Сталина), строго придерживаться партийной дисциплины.

Но главное было сделано, правящая «тройка» перестала существовать, она трансформировалась в «семерку». С сентября 1924 года «семерка» высших руководителей партии стала по вторникам собираться в кабинете Сталина и сговаривалась о вопросах, обсуждаемых в четверг на заседаниях Политбюро, по сути предопределяя их решение в нужном ключе. Таким образом, в конечном итоге Сталин только укрепил свои позиции в партии, хотя внешне и был вроде бы осужден за своеволие.

Весь остаток этого десятилетия прошел под знаком борьбы Сталина за власть в партии с представителями так называемой ленинской гвардии — Зиновьевым, Каменевым, Бухариным, Рыковым, Томским, другими, а также шло добивание уже практически поверженного Троцкого. В российской сталиниане второй половины XX века и в 2000-х годах вся эта эпопея выписана достаточно подробно и внешне — близко к истине. Поэтому я не вижу смысла повторяться. Сталин одержал над всеми ними полную победу. Замечу лишь, что политическая борьба за лидерство между Сталиным и его группой, с одной стороны, и Троцким, Зиновьевым, Каменевым — с другой, достигала очень острых форм. Но тогда Сталин крови соперников не жаждал. Все, чего он пока хотел от них, это чтобы они сохраняли лояльность. Ему даже не нужно было, чтобы они публично каялись, признавались в ошибках и т.д. Он даже готов был оставить их в руководящих органах партии, но с одним условием — сохранением лояльности по отношению к победившей группировке. 25 июня 1926 года в письме к Молотову, Рыкову, Бухарину Сталин писал: «Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода из ЦК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола; либо мы этот удар сделаем сейчас, в расчете, что Троцкий и другие станут опять лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения, а в ближайшем будущем схлопочем себе большую бузу в партии во вред делу и единству…»

Но соперники лояльными быть не хотели, вели борьбу со Сталиным до конца, и в этой борьбе в живых мог остаться только кто-то один.

В ходе этой борьбы и победы над своими политическими противниками генеральный секретарь вплотную подошел к 1929 году, к коллективизации, которую он позже сам оценил как «вторую революцию». Это уже была его собственная революция, к которой никто, кроме него, прямого отношения не имел.

Правда, в этот же период, до начала коллективизации, Сталин постепенно подобрал ключи к главному карательному органу партии — к органам государственной безопасности. Без овладения этой организацией генсек ни за что не сумел бы осуществить задуманное. Эта специальная тема только еще ждет своего исследователя. Но первые шаги в этом направлении уже сделаны в фундаментальной монографии генерал-лейтенанта А.А. Здановича, к которой я и отсылаю читателя{71}.

http://ehorussia.com/new/node/10233?page=4
Ответить с цитированием
  #9  
Старый 21.12.2014, 19:38
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 8.

ГЛАВА 4. КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ: ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЦЕНОЙ В МИЛЛИОНЫ ЖИЗНЕЙ

Это был глубочайший революционный переворот, скачок из старого качественного состояния общества в новое качественное состояние, равнозначный по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года.
История ВКП(б). Краткий курс

Раньше каждый кулак набирал на полку десятки людей и хотя издевался над ними в работе, но все же варил крутую кашу со старым свиным салом и платил по 80 копеек в день. На эти деньги можно было пуд хлеба купить. Теперь же за 400—500 грамм хлеба в день отдашь свой труд, даже корову, и ничего не получаешь.
Из письма в Москву колхозницы из Северо-Кавказского края. 1931 год

Несколько лет назад моя жена, потомственная русская крестьянка из Лесного района Тверской области, а ныне учитель русского языка и литературы в московской школе, взглянув из-за моей спины на экран компьютера, когда я только начинал писать главу о сталинской коллективизации, неожиданно спросила меня:

— Можно ли было провести коллективизацию без раскулачивания, без голода?

Вопрос этот и для меня был, пожалуй, одним из главных при написании этой главы. А может быть, и всей книги. Чтобы ответить на него не только Ларисе, но прежде всего себе самому, мне понадобились годы работы.

На тот момент я еще не знал, что через несколько лет я приду к простому выводу: коллективизации в сталинском ее варианте не должно было быть вообще. Ни с кровью, ни без крови. Это было личное политическое преступление Сталина перед народом.

А чтобы можно было представить себе, что такое сталинская коллективизация с экономической точки зрения, приведу лишь несколько цифр. До колхозов около 7% крепких хозяев на селе организовывали сельскохозяйственное производство таким образом, что им удавалось кормить хлебом и снабжать другими продуктами сельского хозяйства (включая животноводство и технические культуры) все сельское и городское население. После коллективизации «хозяевами» на селе стали те, о ком строчка из партийного гимна большевиков — «Интернационала» — сообщает исчерпывающе: «кто был ничем, тот станет всем». И только через 80 лет после коллективизации, в первом десятилетии XXI века, Россия в границах РСФСР стала производить хлеба больше, чем производила вся царская Россия в 1913 году и был возобновлен, без ущерба для внутреннего потребления, экспорт зерна.

Существует и ответ на вопрос, куда делись те 7%, которые до коллективизации кормили страну? Они были уничтожены, то есть раскулачены. Известный современный эксперт в этом вопросе, кандидат исторических наук А.А. Наумов, в 2010 году сообщил: «Удалось установить, что всего в ходе кулацкой операции было репрессировано 767 397 человек, из которых 386 798 человек было расстреляно»{72}.

Какие же цели ставил перед собой генеральный секретарь ЦК ВКП(б), начиная насильственное обобществление деревни?

Если верить тому, что говорил он сам, то главными целями были:

— найти деньги на индустриализацию страны;

— окончательно решить для России зерновую проблему. Как стало для меня ясно в ходе работы над этой темой, денег

на индустриализацию обобществление деревни дать не смогло, а зерновая проблема была загнана в такой тупик, выбраться из которого удалось только через 65 лет после смерти Сталина.

В целом же коллективизация оказалась политической ошибкой, приведшей в конце XX столетия к гибели самой политической системы, названной впоследствии почему-то «сталинской», хотя на самом-то деле это была ленинско-сталинская большевистская система.

А теперь обо всем по порядку.

1. ИСТОРИКИ В ПЛЕНУ СТАЛИНСКОЙ МИФОЛОГИИ

В среде российских историков и публицистов, пишущих о коллективизации, невозможно найти и двух человек, мнения которых полностью совпадали бы по поводу этого события. Но одновременно с этим почти все они проявляют редкое единодушие, утверждая, что сталинская коллективизация была исторически оправдана, так как без нее якобы было бы невозможно осуществить индустриализацию Советского Союза. А без этой последней нам не удалось бы отстоять независимость России.

Что касается последнего, никто и не спорит. Наша Победа была в немалой степени обусловлена тем, что Сталин в считанные годы сумел провести значительный объем работ по индустриализации страны. Только при чем здесь коллективизация деревни? Не надо в этом вопросе верить Сталину на слово. Факты говорят о том, что деньги на индустриализацию ему пришлось брать совсем из других источников.

Однако абсолютное большинство историков и публицистов убеждены в том, что без сталинского обобществления деревни была бы невозможна и индустриализация. При этом никаких аргументов в пользу этого вывода, как правило, никто не приводит, предлагается просто поверить в этот тезис и идти дальше. Вот характерные примеры в этом плане.

Средства на создание промышленности пришлось взять на селе, «деревня была донором индустриализации», пишут Святослав и Екатерина Рыбас{73}.

Н.И. Капченко не допускает даже тени сомнения в том, что «увязка коллективизации с индустриализацией абсолютно необходима». Более того, он считает, что в тех исторических условиях «было едва ли мыслимо (обойтись) без жестких административных мер»{74}.

Характерным является само употребление этого эвфемизма — кровь и жизни миллионов людей назвать всего лишь «жесткими административными мерами». Но дело, конечно, не в эвфемизмах, а в сущностном подходе к оценке коллективизации.

«Ход событий подтвердил не только разумность и обоснованность такого курса, — пишет Капченко. — Он подтвердил и отсутствие сколько-нибудь реально обоснованных альтернатив этому курсу»{75}. Характерна (и типична) аргументация этого автора в пользу своего вывода.

Глухо намекая на то, что упразднение ельцинским правительством в 1990-е годы колхозов привело к резкому снижению продукции сельского хозяйства в России, автор дилогии приходит к далеко идущим выводам.

События 1990-х годов, пишет он, показали, что колхозная «форма ведения хозяйства исторически оправдала себя и выдержала испытание временем. Значит, — пишет он, — не правы те, кто одним махом сметает со страниц истории такой глубокий и исторически обоснованный процесс, каким была коллективизация. И в этом, на мой взгляд, заключается зерно истины, глубокий смысл преобразований давно минувших лет. Сами эти преобразования с точки зрения закономерностей общественного прогресса не подлежат сомнению».

Все дело в том, продолжает он, что «нельзя рассуждать чисто абстрактно, игнорируя суровые реальности той эпохи и всю грандиозность и сложность задачи, которую предстояло решить…

С точки зрения оценки мировой роли Сталина индустриализация и коллективизация предопределили все остальное не только в политической судьбе вождя, но и в решающей мере — значение и место нашей страны в мире на протяжении целой исторической эпохи. Без этих двух компонентов сталинской политической стратегии Советский Союз не стал бы той державой, без участия которой уже нельзя было решать кардинальные вопросы мировой политики и международных отношений. Короче говоря, индустриализация и коллективизация заложили фундамент нашего будущего как великой державы». И резюмирует: «А можно ли было в условиях России осуществить такой поворот мягкими методами? Не стали бы эти мягкие методы и формы первопричиной краха всего грандиозно задуманного плана?»

В чем следует согласиться с Капченко, так это в том, что в оценке таких глобальных с точки зрения национальной истории явлений, какой была сталинская коллективизация, «нельзя рассуждать чисто абстрактно». Однако этот посыл следовало бы применять не только к 1930-м годам, но и — к сегодняшнему дню. Между тем, взятая в конкретном аспекте современность, увы, не подтверждает вывода Капченко о том, что сталинская коллективизация деревни была «исторически обоснованным процессом».

На первый взгляд автор дилогии вроде бы прав. После знаменитого декабрьского (1991 г.) указа Б. Ельцина о немедленном упразднении колхозов (а я своими глазами видел в те дни пришедшую из Москвы в администрацию Тверской области поименную разнарядку о немедленном уничтожении колхозов в этом субъекте РФ) производство зерна в стране действительно резко упало. Тут Н. Капченко не погрешил против истины. Но почему-то при этом он закрывает глаза на то, что потом производство зерна быстро восстановилось и значительно превысило доельцинскую эпоху. Вот цифры.

В 1981—1985 гг., в условиях коллективизированного сельского хозяйства, в среднем за год валовой сбор зерна в России (в границах 1992 г.) составил 92 млн. тонн. А после разгона колхозов наступил спад. В 1994 году — 63,4 млн. тонн, в 1998 — 47,8. Видимо, на эти цифры и опирался Н. Капченко в своих выводах (хотя в тексте своей монографии он этих цифр не приводит). Но, уже начиная с 2000 года, шок от расколхозизации стал проходить. В 2001 году в России было собрано 85,2 млн. тонн, в 2002 — 86,6.{76} А в 2008 году валовой сбор зерна составил и вовсе 105 млн. тонн. Никогда прежде ни в Российской империи, ни в Советском Союзе на территории нынешней РФ столько зерна не производилось.

Так что, если рассуждать «не абстрактно», к чему призывает Н. Капченко, получается, что его тезис об исторической оправданности колхозизации села опровергает сама жизнь.

И тем не менее коллективизацию «по Сталину» оправдывают как историческую необходимость даже критики сталинизма.

«Во всяком случае, одним из самых веских аргументов в пользу интенсивной коллективизации, — пишет, например, известный в ельцинскую эпоху критик сталинского режима публицист А. Ланщиков, — была необходимость форсировать индустриализацию…»{77}

Безоговорочно осуждающий сталинский режим в деревне, заведующий кафедрой истории Пензенского государственного педагогического университета Виктор Кондрашин даже в 2008 году не допускал и тени сомнения в том, что сталинская коллективизация деревни была актом необходимым.

«Возвращаясь к вопросу о марксистской модернизации деревни, — пишет он, — хотелось бы отметить главное. Именно модернизация крестьянской России, ее переход посредством народных революций и реформ сверху из аграрной в аграрно-индустриальную и индустриальную стадию развития составляет суть исторического пути страны в XX в. Таким образом, в течение столетия Россия превратилась из страны крестьянской в страну индустриальную. В этой трансформации решающая роль принадлежит сталинской коллективизации. В результате форсированной индустриализации и укрепления сталинского режима российская государственность была сохранена в тяжелейшие годы Второй мировой войны…»

В. Кондрашин находит даже историческое оправдание действиям Сталина в деле коллективизации деревни. «К сожалению, — замечает он, — как показывает мировой опыт, ни в одной стране индустриальная модернизация не проходила безболезненно для крестьянства. В Англии, например, крестьян съели овцы»{78}.

Здесь, как представляется, надо бы все же видеть отличие английской и российской истории: если в Англии, по образному выражению основоположников марксизма, крестьян «съели овцы», то в России функцию овец в этом плане Сталин «доверил» НКВД. Отличие существенное: овцы, как известно, сажать крестьян в тюрьмы, силой загонять за колючую проволоку и расстреливать не могут, а советское НКВД это делало.

Естественно, возникает вопрос, откуда ведет свое происхождение этот пресловутый тезис? Кто автор его? За кем безоглядно следуют до сегодняшнего дня все сторонники этой «истины»?

Ответ есть: перефразируя Маяковского, следует признать — все эти исследователи просто «чистят себя под Сталина».

2. ПОЧЕМУ СЛУЧИЛАСЬ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ?

Именно генсек еще на июльском (1928 год) пленуме ЦК подробно рассмотрел этот вопрос и обратил внимание партийного актива на то, что «в капиталистических странах индустриализация обычно происходила, главным образом, за счет ограбления чужих стран, за счет ограбления колоний или побежденных стран, или же за счет серьезных более или менее кабальных займов извне». И привел в пример Англию, Германию и Францию.

У нашей страны, сказал он, таких возможностей нет. «Остается одно: развивать промышленность, индустриализовать страну за счет внутреннего накопления». И пояснил: за счет крестьянства. «Это есть нечто вроде “дани” (на крестьянство), нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно (курсив мой. — Вл. К.) для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии…»{79}

Спустя полтора года, 27 декабря 1929 года, генеральный секретарь выдвинул дополнительный аргумент о необходимости коллективизации деревни в интересах индустриализации. «Можно ли двигать дальше ускоренным темпом нашу социализированную индустрию, имея такую сельскохозяйственную базу, как мелкокрестьянское хозяйство… Нет, нельзя»{80}.

Строго говоря, сама эта идея — индустриализовать страну за счет ограбления деревни — не сталинская, хотя он, судя по всему, всегда считал ее верной. Идею эту выдвинул впервые даже и не Троцкий, а последовательный его сторонник, бывший (в 1920— 1921 гг.) секретарь ЦК РКП(б) и член Оргбюро ЦК, ведущий советский экономист в 1920—1930 годах Евгений Преображенский.

Еще в 1922 году он разработал план индустриализации страны и предложил деньги на это дело взять в деревне, сформулировав тезис о «первичном накоплении капитала за счет крестьянства».

Преображенский Е.А. (1886—1937), большевик с 1903 года, был близок к Ленину, «левый коммунист», противник Брестского мира и противник НЭПа. Соавтор Н. Бухарина по книге «Азбука коммунизма», которая послужила идейной основой введения политики «военного коммунизма». Проводником этой политики, как известно, был Юлий Ларин (Михаил Залманович Лурье, 1882—1932), сторонник полной отмены денег, сверхцентрализации и повального госпланирования. Дочь Лурье, Анна Ларина, стала позже, будучи еще несовершеннолетней, женой Н. Бухарина и едва не всю жизнь, после ареста Бухарина, провела в ссылках. Е. Преображенский в декабре 1936 года арестован, в июле 1937 года расстрелян по приговору суда.

Многих критиков Сталина занимает вопрос: когда генсек принял решение о проведении коллективизации? И почему решение об этом, с их точки зрения, принято было так резко и почти спонтанно?

Внешне этот якобы поворот, может быть, и выглядит резким и необъяснимым. Но только внешне. На самом деле к решению о проведении коллективизации генсек шел постепенно, до поры до времени скрывая ход своих мыслей. Так, еще на XV съезде ВКП(б) (декабрь 1927 г.), когда Молотов, что называется на голубом глазу, заявил, что переход к коллективизации займет много лет, а те, кто предлагает принудительно изымать у крестьянства «150—200 миллионов пудов хлеба», «тот враг рабочих и крестьян, враг советской власти». Сталин с места бросил реплику на эту эскападу Молотова: «Правильно!»

На самом же деле страна в это время уже стояла на пороге «третьей революции».

Профессор школы славистики Лондонского университета Джефри Хоскинг в 1989 году во втором (для России) издании своей книги, выдержавшей 11 изданий в Англии и США, объяснял это в таких словах:

«Общинное землевладение в России, с которым столкнулся Сталин в 1920-е годы, имело очень крупный недостаток. В то время как крестьянское население России в дореволюционные годы очень быстро росло — примерно с 55 миллионов в 1863 г. до 82 миллионов в 1897 г., — общинное землевладение сильно затрудняло внедрение улучшенного семенного фонда, удобрений или механизмов и препятствовало улучшению почвы». И потому, заключает английский историк, русская деревня была необычайно бедна и не производила товарного зерна вследствие низкой продуктивности крестьянских хозяйств.

Американский исследователь справедливо акцентирует внимание на недостатке товарного зерна, потому что в целом-то зерно было, но производили его крепкие хозяйства. Один из крупнейших знатоков в этой области, И.Е. Зеленин, свидетельствует, что перед коллективизацией Россия впервые стала производить зерна больше, чем в довоенное, царское, время. Так, в 1909—1913 годах в России в среднем за год собиралось 65,2 млн. тонн зерна, а в 1928—1932 годах в среднем за год — 73,6 млн. тонн{81}. То есть уже к 1928 году частнособственническое сельское хозяйство по результатам своей хозяйственной деятельности на 13% превзошло уровень развития царской России. А вот на сторону крестьяне свое зерно продавали чрезвычайно мало и только в том случае, если их к этому вынуждала экономическая необходимость.

Причина заключалась в том, что сразу после Гражданской войны большевики раздали всю землю поровну крестьянам.

А через семь лет после революции выяснилось, что на селе все вернулось «на круги своя», в деревне началось точно такое же расслоение, какое было на селе и до революции. На крестьянских сходах во время посещения волжских губерний летом 1924 года предсовнаркома Рыков с изумлением отмечал: «…Крестьянство успело расслоиться. Кто так и не встал толком на ноги, мается без лошади и выбивается из последних сил, а кто ухитрился за счет соседей скупить для себя скот, нажиться и даже батрака завести»{82}.

Такую же картину Рыков отмечал и в 1925 году: 40 процентов крестьян по-прежнему безлошадные{83}. «Но крестьянин, не имеющий лошади, — восклицал председатель Совнаркома, — и не могущий поэтому вести хозяйство, с трудом может быть назван вообще крестьянином»{84}.

Оценивая этот процесс социального расслоения, Рыков претензии предъявляет к самим бедным слоям крестьян, которые проявили полное нежелание «выбиваться в люди». Председатель советского правительства пришел к выводу: почти половина крестьянского населения России были бедны потому, что богатыми быть и не хотели.

Большевистское правительство с изумлением обнаружило, что большинству бедноты удобнее было влачить полусонное травоядное существование, не заставляя себя напрягаться ни в умственном, ни в энергетическом плане. Большевики наткнулись на естественное противодействие человеческого материала: тот, «кто был ничем», упорно не желал «становится всем», к чему его призывала строчка из «Интернационала». Он активно хотел остаться «никем» и вести почти травоядный образ жизни. Власть, а не он сам, по его понятиям, должна была дать ему средства к существованию, сам он эти средства добывать не желал. И напрасно Предсовнаркома убеждал массу крестьян перейти к иному образу жизни.

В одном из своих выступлений на сельской сходке Рыков почти умолял крестьян изменить привычный им образ жизни:

«— Надо учиться друг у друга. И в Саратовской, и в Царицынской губерниях, и у немцев Поволжья имеются хозяйства, которые дали в этом году если не удовлетворительный, то все-таки сносный урожай, в то время как соседние хозяйства ничего, или почти ничего, не собрали. Это зависит от того, как обращаться с землей, как засевать, какой иметь севооборот, какова вспашка земли, каково качество семян.

Мне один крестьянин на такие мои слова ответил: “Вы нам только скотину дайте, тогда все будет хорошо”. Я ему сказал, что, конечно, мы скотину будем стараться давать и помощь на сохранение и покупку скота оказывать, но нянчиться с теми, кто свое хозяйство по-умному наладить не хочет, мы не станем.

Раз доказано, что десятина может дать больше, чем дает она при обработке теперешней, то крестьянство должно взяться за землю по-настоящему. Как было при помещиках? Благодаря лучшей обработке помещичья земля давала всегда на 10—20 пудов больше, чем крестьянская земля.

Во многих селах Поволжья я не видел ни одного огорода, который крестьяне выпалывали бы. Все огороды травой заросли, картофель в поле не пропахивается. Крестьянин привык думать, что картошка родится от Господа Бога и не больше, как 200 пудов с десятины. А под Москвой крестьянин из-за 200 пудов и руки марать не станет. Крестьянин рассчитывает на авось: сунул картошку в землю и ждет, что Бог ее будет растить.

Советская власть никогда не оставляет крестьянина в беде, но надо же и ему самому по-настоящему за ум взяться, над своим полем мозгами пораскинуть! Я уже в нескольких местах предложил крестьянам выбрать ходоков и съездить в те хозяйства, где одинаковая земля при одинаковых условиях, но при лучшей обработке уродила в десять раз больше. К таким хозяйствам нужно присматриваться, допытываться, отчего это происходит, и перенимать. Если крестьяне бросят свои прадедовские обычаи, путем мелиорации и другими способами согласно агрономии улучшат обработку земли, то они навсегда избавятся от того, чтобы каждые три года постигал их неурожай и голод»{85}.

К 1927 году положение в сельском хозяйстве складывалось тревожное. 40 процентов крестьянских хозяйств оказалось и без земли, и без рабочего скота, а 52,3 процента хозяйств имело только одну лошадь{86}. Иными словами, 92,3% крестьянских хозяйств не могли производить товарное зерно. Как уже говорилось выше, зерна в стране было много, но принадлежало оно всего лишь 7% крестьянских хозяйств.

Ситуация в деревне складывалась интересная. Абсолютное большинство крестьян, которым большевики после Гражданской войны предоставило землю, эту собственность, что называется, «расфурыкали» и пошли в батраки к тем, кого Ленин окрестил кулаками.

Фактически весь объем зерна, произведенного на продажу, сконцентрировался в руках 7—8% крепких крестьян. А это были очень самостоятельные люди, которые высоко ценили себя и свой труд и добровольно подчиняться большевикам не собирались. Знаю это хорошо по поведению своего деда и своего отца из сибирского села Успенка.

Большевистское правительство могло взять это зерно у них только при добровольном согласии последних. А они соглашались на эту операцию только в обмен на промышленные товары, которых у правительства не было, или же при повышении цен на зерно, на что оно также не соглашалось. Сталину как воздух необходимо было товарное зерно, чтобы осуществить свои планы по реорганизации страны. Но у него не было ни малейшей возможности для маневра. Не было даже государственных запасов зерна (решение о создании государственных хлебных запасов Сталин провел только в 1932 году).

Сложившаяся в сельском хозяйстве ситуация требовала от высшего руководства страны неординарных решений, но в 1927 году эти решения даже не просматривались. У генсека, судя по всему, решение этой проблемы уже вызревало, но он предпочитал отмалчиваться. В верхах партии все еще шла жестокая борьба за ленинское наследство, и ему было не до «таких мелочей».
Ответить с цитированием
  #10  
Старый 21.12.2014, 19:41
VladRamm VladRamm на форуме
Совладелец
 
Регистрация: 20.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 22,871
По умолчанию "Сталин: как это было?". Продолжение 9.

В дискуссию по сельскому хозяйству генсек включился только после того, как в январе 1928 года Л. Троцкий был выслан в Алма-Ату. Зиновьев и Каменев к этому времени растеряли все свои козыри в борьбе за власть, а Бухарин запутался в метаниях между этими двумя и Сталиным. Политическое поле более или менее расчистилось, что позволило генсеку сконцентрировать свое внимание на строительстве фабрик и заводов. Однако для форсирования индустриализации, считал Сталин, нужно было прежде решить проблему запасов товарного зерна, то есть действительность толкала его к тем или иным, но во всех случаях — к решительным действиям во взаимоотношениях с деревней.

В январе 1928 года выяснилось, что, несмотря на высокий урожай, государство сумело засыпать в свои закрома только 300 миллионов пудов хлеба. Это был не холодный, это был ледяной душ для Сталина, потому что в 1927 году, при более низком урожае, в закрома было засыпано 430 миллионов пудов зерна.

И генсек приступает к действиям. В конце декабря 1927 года генсек предупреждает на партийном съезде о том, что грядет коллективизация, а уже 15 января 1928 года Сталин выезжает в Западную Сибирь и на заседании Бюро Сибирского крайкома ВКП(б) в Новосибирске произносит речь «О хлебозаготовках и перспективах развития сельского хозяйства», где предупреждает, что «частичной коллективизации сельского хозяйства …совершенно недостаточно для того:

а) чтобы поставить на прочную базу вполне достаточное снабжение всей страны продовольствием с обеспечением необходимых резервов продовольствия в руках государства,

б) чтобы добиться победы социалистического строительства в деревне, в земледелии».

И далее. Кулак, говорит генсек, саботирует хлебозаготовки. Чтобы заставить его не делать этого, против кулака следует применять статью Уголовного кодекса о спекуляции. Если прокурорские и судебные власти не готовы к этому действию, следует менять прокурорских и судебных работников немедля. Но чтобы «поставить хлебозаготовки на более или менее удовлетворительную основу, нужны другие меры. Какие именно меры? Я имею в виду развертывание строительства колхозов и совхозов».

И какое бы выступление Сталина в этот год ни взять, всюду он ведет одну линию: максимальное расширение колхозного строительства. Если еще весной 1928 года в 5-летнем плане Наркомзема и Колхозцентра РСФСР значилось, что к 1933 году, т.е. к концу 5-летки, намечалось объединить 1,1 миллиона хозяйств (4 процента), то летом 1928 года Союз сельхозкооперации поднял цифру до 3 миллионов хозяйств (12 процентов), а на апрель 1929 года в пятилетнем плане уже значилась цифра 4—4,5 миллиона хозяйств (16—18 процентов). Буквально за один год планы коллективизации выросли в четыре раза.

Сразу после сталинской командировки в Сибирь на селе началась вакханалия насилия. Известные ученые-аграрники В.П. Данилов и Н.А. Ивницкий писали в 1989 году: «На места последовали подписанные И.В. Сталиным директивы с угрозами в адрес партийных руководителей». На места выехали комиссии ЦК во главе с членами Политбюро.

«Во время этих инспекций были сняты с работы и подвергнуты наказаниям, вплоть до исключения из партии, многие десятки местных работников — за “мягкотелость”, “примиренчество”, “срастание с кулаком” и т.п. Волна замены партийных, советских, судебных и хозяйственных работников прокатилась тогда по всем районам. На Урале, куда для обеспечения плана хлебозаготовок был командирован В.М. Молотов, за январь—март 1928 года были отстранены 1157 работников окружного, районного и сельского аппаратов….

Началось закрытие рынков, проведение обысков по крестьянским дворам, привлечение к суду владельцев не только спекулятивных хлебных запасов, но и весьма умеренных излишков в середняцких хозяйствах. Суды автоматически выносили решения о конфискации как товарных излишков хлеба, так и запасов, необходимых для производства и потребления. Изымали часто и инвентарь. Аресты в административном порядке и тюремные заключения по приговорам судов довершают картину произвола и насилия, чинимого в деревне зимой и весной 1928 года… В ход пошла и статья 58—10 УК РСФСР (контрреволюционная агитация), она применялась против тех, кто осмеливался вслух осуждать насилие»{87}. Россия столкнулась с личной озлобленностью генерального секретаря ЦК против крестьянства, которая ранее никак не проявлялась. Откуда она вдруг появилась, эта озлобленность?

Мой род и по материнской, и по отцовской линии с XVIII века живет в Сибири. В 1950-е годы еще были живы старики, которые рассказывали, что, когда Сталин в ходе его поездки по Сибири встречался в деревнях на сельских сходках с хлеборобами и пытался убедить пришедших на встречу с ним сибиряков продать хлеб по государственным ценам, в одной из деревень над ним в глаза начали издеваться крепкие крестьяне. Лузгая семечки и сплевывая шелуху от них ему под ноги, мужики якобы сказали генсеку: «Уговариваешь отдать хлеб за бесценок? А ты погорбаться за этот хлеб, а потом уж и проси отдать его тебе задарма. А впрочем, если ты сейчас нам здесь спляшешь, может быть, мы и дадим тебе хлеба». Рассказывали, что Сталин бледнел от бешенства от такого публичного унижения.

Не знаю, может быть, он и действительно не смог забыть этого унижения и, вернувшись в Москву, принял решение сломать крестьянство через колено. Не кулака как социальный слой, а именно крестьянство как класс, широко использовав для этого маргинальные слои деревни, то есть не просто представителей бедноты, но той именно бедноты, которая и бедна была потому, что сама не хотела трудиться, но при этом испытывала жгучую зависть к тем, кто трудился, не покладая рук и, естественно, создавал для себя и своей семьи материальный достаток.

Такие люди на селе были, и было их немало. Они только и ждали того момента, когда власть спустит их с цепи и натравит на богатых крестьян, то есть когда можно будет поживиться за чужой счет. Предчувствие не обманывало эту категорию сельских люмпенов. Вот только не могли они предположить, что вслед за этим их тоже загонят в колхозы и лишат и награбленного имущества, и самой свободы.

Сталин же в буквальном смысле был захвачен мыслью о том, что если ему удастся осуществить модернизацию деревни по его плану, «если развитие колхозов и совхозов пойдет усиленным темпом, то нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире»{88}.

Первый этап «сплошной коллективизации» специалисты относят к зиме — началу весны 1930 года.

В ноябре того же года состоялся Пленум ЦК, в резолюции которого была поставлена «задача сплошной коллективизации перед отдельными областями». Партийное руководство Украины, Нижней и Средней Волги, Северного Кавказа взяли обязательство провести на своих территориях сплошную коллективизацию к лету 1931 года. Но уже в декабре 1929 года ЦК ВКП(б) потребовал от всех регионов закончить коллективизацию к весне 1930 года!

И действительно, к началу января 1930 года, выполняя указание Политбюро ЦК обеспечить «бешеные темпы коллективизации», в колхозах уже числилось 20 процентов крестьянских хозяйств, а к началу марта 1930 года — свыше 50%. Крестьян загоняли в колхозы силой. На местах был выброшен лозунг «Догнать и перегнать передовые районы по темпам коллективизации!». А «передовые районы» (Нечерноземная полоса, Северный Кавказ, Средняя Азия, Нижняя Волга) взяли на себя обязательства к осени 1930 года обеспечить коллективизацию 100% крестьянских хозяйств.

3 февраля 1930 года передовая статья «Правды», написанная по личному указанию генерального секретаря, предупреждала, что «последняя наметка коллективизации — 75% бедняцко-середняцких хозяйств в течение 1930—1931 года не является максимальной».

3. ДЕРЕВНЯ ВСТАЛА НА ДЫБЫ. СТАЛИН ИСПУГАЛСЯ, НО НЕ ОТСТУПИЛ

«Если бы немедленно не были приняты меры против искривления партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших низовых работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение».

Эти слова принадлежат Сталину. Они сказаны им в закрытом письме Политбюро ЦК ВКП(б) 2 апреля 1930 года в оправдание того, почему он был вынужден выступить со статьей «Головокружение от успехов». Эта знаменитая статья появилась в «Правде» вследствие того, что деревня не хотела принимать насильственный загон в колхозы. Несмотря на то, что во всех средствах массовой информации, включая кино, шло оголтелое пропагандистское наступление на кулака и агитация за колхозы, деревня встала на дыбы. Но главный печатный орган правящей партии газета «Правда» накала не сбавляет, требует «объявить войну не на жизнь, а на смерть кулаку и в конце концов смести его с лица земли», «не либеральничать» с кулачеством, «мешающим развертыванию коллективизации», призывает «беспощадно бить по кулацкой агентуре, обрушить на ее голову тяжелый кулак пролетарской диктатуры».

Как явствует из секретных донесений ОГПУ тех лет, чекисты на местах эти призывы не могли истолковать никак иначе, как указание на планомерное физическое уничтожение кулаков и членов их семей.

А власти на местах, испытывая сильное давление из Москвы с требованием поднять темпы коллективизации, продолжали насильственно загонять в колхозы всех подряд. В ответ рос вал недовольства, прорывавшегося в открытые протесты крестьян и даже в вооруженные выступления.

В январе 1930 года зарегистрировано 346 массовых выступлений, в которых участвовало 125 тысяч человек, в феврале — 736 выступлений и более 220 тысяч участников. За первую половину марта — 595 выступлений и 230 тысяч участников, не считая Украины, да еще 500 выступлений на Украине. В марте 1930 года в Белоруссии, Центрально-Черноземной области, на Нижней и Средней Волге, Северное Кавказе, в Сибири, на Урале, в Московской, Ленинградской, Западной, Иваново-Вознесенской областях, в Крыму и Средней Азии было зарегистрировано 1642 массовых выступления, в которых приняли участие 750—800 тысяч человек. А всего, по данным ОГПУ, за январь—апрель 1930 года произошло 6117 выступлений, насчитывавших 1 755 300 участников{89}.

Только в марте 1930 года и только на Украине был зарегистрирован 521 теракт… в ЦЧО — 192, в том числе 25 убийств. В Западной Сибири за 9 месяцев 1930 года — более 1000 терактов, из них 624 — убийства и покушения. На Урале в январе—марте было 260 случаев, …в Новгородском округе Ленинградской области — 50 случаев. И это только зарегистрированная вершина айсберга. За осень и зиму 1929—1930 годов на имя Сталина и Калинина поступило из деревни более 90 тысяч писем с жалобами, протестами, описаниями творившегося насилия.

Крестьяне сопротивлялись стихийно, вымещая естественную злобу на проводниках партийной политики. Росло количество физических расправ над представителями партийных властей на местах и над так называемыми колхозными активистами, большинство которых составляли деревенские маргиналы. Эти последние, которые, как правило, не имели собственного хозяйства, с огромной энергией кинулись исполнять январское (1930 года) постановление Политбюро ЦК «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Тем более что Постановление ЦК не только предписывало конфисковывать у зажиточных крестьян средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, семенные запасы зерна и так далее, но и прямо указывало, что 25% от конфискованных материальных ценностей «колхозные активисты» могут растаскивать по своим домам.

Сельские маргиналы вели себя сверхактивно, но росла и озлобленность тех, кого они грабили. Деревня вставала на дыбы. И генсек испугался. В феврале 1930 года ЦК партии дал директиву о неприемлемости спешки при организации колхозов и даже о прекращении раскулачивания в тех регионах, где еще не началась сплошная коллективизация.

А 2 марта 1930 года в «Правде» появилась статья Сталина «Головокружение от успехов», где он осудил стремление местных властей немедленно обобществить все, вплоть до куриц, назвал эти устремления «головотяпством» и заявил, что «надо положить конец этим настроениям». Правда, одновременно с этим сообщил, что по состоянию на 20 февраля 1930 года 50% крестьянских хозяйств уже коллективизировано и что «коренной поворот деревни к социализму можно считать уже обеспеченным».

Это не было изменение политики. Это было всего лишь временное отступление. Генсек испугался разворачивания крестьянской войны против возглавляемого им политического режима. К такому масштабному стихийному сопротивлению он не был готов. К подавлению крестьянских восстаний еще не была готова армия, НКВД, не была настроена на нужный камертон и пропагандистская машина.

Много хуже было то, что к сталинскому отступлению не был готов партийный актив на местах. Статья Сталина прозвучала для партийных властей как гром среди ясного неба. Многие из них оказались обескуражены таким неожиданным поворотом в политике ЦК. В Москву потоком пошли письма с резкими протестами. Сталин был вынужден объясняться с партийным активом на местах. 2 апреля 1930 года в низы пошло закрытое письмо ЦК ВКП(б), где было прямо сказано: «Если бы не были немедленно приняты меры против искривления партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших низовых работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение».

Между тем крестьяне поняли это выступление генсека по-своему, так, как им было выгодно понять. После опубликования этой статьи коллективизация приостановилась. Начался даже процесс фактического распада колхозов, массовых выходов из них.

Но к январю 1931 года генсек подготовил соответствующим образом репрессивный и пропагандистский аппарат и вернулся к своей политике войны с крестьянством, пошел на самые жестокие меры насильственного воздействия на крестьян, чтобы загнать их обратно в колхозы. Как написал Шолохов в «Поднятой целине», «старое начиналось сызнова».

А вот крестьяне возвращаться к «старому» не хотели никак. Массовые выступления как колхозников, так и единоличников вновь прокатились по Украине, Северному Кавказу, Западной Сибири. Доходило и до вооруженных столкновений. Только за три последних месяца 1931 года было зарегистрировано 53 тысячи выступлений, а за первые три месяца 1932 года — 55,4 тысячи. Власть вела себя жестко, если не сказать жестоко. Восстания были подавлены с использованием войск ОГПУ и армии. Начались массовые выселения крестьян в Сибирь и в северные области. Гребли всех, не только так называемых кулаков, но и середняков, и бедняков, и даже членов партии, лишь бы выполнить разнарядку по репрессиям (плановые цифры таких выселений спускались сверху).

И к 1932 году с помощью армии и НКВД коллективизация фактически завершилась. 22 июня 1932 года находившийся на четырехмесячном отдыхе в Сочи, а фактически — на реабилитации (война с крестьянством ощутимо подорвала физические и нервные силы генсека) Сталин пишет Кагановичу: «…необходимо дать в “Правде” передовую об итогах весенней посевной кампании. В статье надо подчеркнуть, что сводки Наркомзема документально устанавливают полную победу колхозов и совхозов в сельском хозяйстве, так как удельный вес единоличного сектора не составляет в этом году и 20 процентов, тогда как удельный вес колхозов и совхозов превышает 80 процентов всей посевной площади. В статье надо обругать грубо и резко всех лакеев капитализма, меньшевиков, эсеров и троцкистов, а также правоуклонистов, сказав, что попытки врагов трудящихся вернуть СССР на капиталистический путь окончательно разбиты и развеяны в прах, что СССР окончательно утвердился на новом, социалистическом пути, что решительную победу социализма в СССР можно считать уже завершенной»{90}.

26 июня такая передовица в «Правде» была опубликована. В тексте ее были полностью воспроизведены слова из сталинской телеграммы.

А 7 января 1933 года, на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК, генсек доложил:

«Партия добилась того, что колхозы объединяют теперь свыше 60% крестьянских хозяйств с охватом свыше 70% всех крестьянских площадей, что означает перевыполнение пятилетки в три раза.

Партия добилась того, что вместо 500—600 миллионов пудов товарного хлеба, заготовлявшегося в период преобладания индивидуального крестьянского хозяйства, она имеет теперь возможность заготовлять 1 млрд. 200 млн. — 1 млрд. 400 млн. пудов товарного зерна ежегодно».

Конечно, бросается в глаза несоответствие цифр из сочинской телеграммы и из доклада на Объединенном Пленуме ЦК, но это говорит, по-видимому, только о том, что Сталин в этот период сознательно шел на искажение действительности в пропагандистских целях.

Однако многие из тех крестьян, кто избежал выселения, не перестали протестовать против сталинских методов коллективизации. Несмотря на запугивание местных властей, люди в массовом порядке «голосовали ногами»: бегство из колхозов продолжалось.

Советская пресса била в литавры по поводу «нового подъема колхозного движения», а в это же время Наркозем СССР направляет в ЦК ВКП(б) секретную записку под весьма откровенным названием: «О массовом выходе из колхозов в октябре 1931 — феврале 1932 года», где докладывает руководству партии, что на селе начался «массовый отток из колхозов». Сообщалось, в частности, что за указанный период из колхозов самотеком выбыло 167,5 тысячи хозяйств: в Казахстане — 37,2 тысячи, на Северном Кавказе — 32,4 тысячи, в Нижне-Волжском крае — 27,2 тысячи и т.д.{91} В апреле 1932 года Секретно-политический отдел ОГПУ сообщал в ЦК ВКП(б), что крестьяне сотнями тысяч без ведома правлений колхозов и сельсоветов, покидают колхозы и уходят на заработки в города{92}.

А те, кто не мог удариться в бега, слали в Центр жалобы и письма-протесты. Работавший в архивах И.Е. Зеленин пишет, что Комиссия ВЦИК установила, что только в 1931 году и только от крестьян ЦЧО во власть поступило 400 тысяч жалоб.

Это были не письма, это был стон крестьян, пронизанный чувством безысходности.

Вот типичные письма во власть. Февраль—апрель 1931 года.

— Дубов. Землянский район ЦЧО. «Сейчас везде и всюду один звон — долой кулака, стереть его с лица земли. Но я наблюдаю, какая работа идет. Стали кулачить тех, которые вечно жили по батракам. Советские служащие стали как попы. Говорят на каждом собрании о равенстве и братстве, где же это равенство — сами ходят одевши и обувши, а крестьянин гол и бос, да еще не стали давать хлеба вволю, который он сам выращивает».

— Л. Зайцева. Почепский район Западной области. «В советской стране существует принудительный труд. Пришлют повестку кубометров на 100. Крестьянин не успел опомниться, а несут уже штраф от 50 до 100 рублей. Крестьяне истощали от налогов, которых не перечесть. Берут последних овечек, коров, а сам можешь в Соловки угодить, если к сроку не выполнить. Вот наша и свободная страна, а милиция не уезжает из деревень — все пишет протоколы, скот за штрафы берет… Сейчас из домов выбрасываются полуголодные и полураздетые дети, плач и крики раздаются ужасные… Ни в одной стране нет такого насилия, как в России. Кто бы ни приехал, грозит нам тюрьмой и ссылкой. У нас не строится социализм хозяйственный, у нас уже построен социализм тюремный, штрафов и насильственного труда. Вот ваш социализм. Просим пропустить этот письмо в газету, но, конечно, вы эту правду не пропустите».

— Деревня Луховицы Московской области (без подписи). «Говорят, что советская власть не хочет погибели крестьян? Но это только на словах, а на деле мы, крестьяне, видим гибель. Землю насильно отбирают, самообложения и разных налогов без отказа. Надо сделать в Москве виселицу и по нескольку человек в день вешать. Тогда вся земля станет вашим владением. Разве крестьянин не дает власти хлеба, денег? Все дает по возможности. Но сейчас крестьянин раздет и разут и еды нет. Как тут жить? Власть с нами не считается. Нехорошо, товарищи».

— Колхозники Копылова, Глухова, Чуркина и другие. С. Алтай, Новоузенского района Нижней Волги. «Вы хорошо пишете обо всем. У нас, дескать, в СССР все хорошо, строятся заводы, растет сельское хозяйство, крепнут колхозы и совхозы, но мы просим взглянуть вовнутрь всего этого. Мы в колхозе второй год. Был недород, и сейчас толпы оборванных, полуголодных людей весь день толпятся и просят одежды и хлеба. Мы добили скотину, много погибло от бескормицы, остальная взята на мясозаготовки. Никто этого почему-то не замечает. По газетам все хорошо, а на деле — жить нельзя… У крестьян-бедняков и середняков отнимают последнюю, а потом ее губят. Твердые задания даются беднякам, тащат последнюю телку, люди дышут огнем, проклинают Сталина, который создал эту скорбь…

У вас в газете все хорошо, все в порядке, а мы думаем, в порядке только Москва, Кремль и Сталин. Ему со всех концов СССР пишут, что все благополучно, а он верит и раздувает свое лицо шире. Сталину надо самому посмотреть все, что творится… Сидя в Москве, легко говорить: “у нас строительство, рост, а у капиталистов кризис”. Какое нам дело до капиталистов, когда у нас разруха и голод? Мы настойчиво просим поместить наше письмо».

— Н.К. Загонов, с. Бугрово, Руднянского района Западной области. «В области коллективизации имеются опять “левые” перегибы…Районные работники применяют меры принуди тельного характера по организации прилива. Твердые задания предъявляют к крестьянам-середнякам и даже к беднякам, если последние добровольно не вступают в колхозы. В результате воодушевленности масс нет никакой, и прилив этот бумажный, не жизненный… в колхозы загоняют всех силой…

Крестьянство, находясь в таких условиях, ждет с нетерпением прихода интервентов, которые их освободят от коммунистического гнета…»

— Ф.С. Гоинский, с. Крамлино Парфеновского района Тверской области. «По всему громадному Союзу ССР расплодились многочисленные комиссары, ударники, бригады… мнимых кулаков-крестьян то и дело сажают в тюрьмы… Большевики-ленинцы сморили многих граждан голодом, раздели и разули, обложи ли крестьян непосильными налогами… Многие русские храмы превратили в склады… отобрали церковную утварь, сбросили колокола… Христианство есть религия взаимной любви между людьми, искренней дружбы. Социализм же есть религия ненависти, зависти, вражды между людьми».

Люди писали не только во власть. Потоком шли письма в газеты. Из сводки ненапечатанных крестьянских писем в газету «Известия» в феврале—марте 1932 года.

— Иван Литвинов, д. Лобовки Новооскольского района ЦЧО. «По всему нашему району каждый день целыми обозами ездят украинские голодающие крестьяне, колхозники и единоличники, за какой-нибудь кусок хлеба они отдают все свое барахло, все, что есть. Когда их спрашивают — почему вы голодаете? Они отвечают: “Урожай у нас был хороший, но советская власть до тех пор заготовляла наш хлеб… пока не остались без фунта хлеба… забрала хлеб до зерна, обрекая на голод и нищету — хуже, чем при крепостном праве… голодные обозы всюду, куда приедут, наводят панику и распространяют враждебные речи против советской власти”».

— г. Актюбинск, Казахстан, аноним. «Тов. Редактору. Прошу ответить, имеет ли право местная власть насильно отбирать единственную корову? При этом требуют расписку, что корова сдана добровольно, и стращает, что в случае невыполнения посадят в тюрьму за срыв мясозаготовок. Чем жить?».

— Я.М. Бондаренко, с. Тарасово, Красноярский край, Камышинский округ. «Люди с. Тарасова голодают, с голоду пухнут. Некоторые уезжают в г. Козлов на заработки и на покупку хлеба.

Остались только, как во время войны, женщины, дети и старики. Все проклинают советскую власть. Не знаем, как будет с третьей большевистской весной, потому что нет не только семян, но даже людей и тягловой силы».

— И.П.Степанов, Новочеркасск и Шахты. «На бумажках пи шут про колхозные достижения. Забрали весь до зернышка хлеб, даже на посев не оставили… разорили единоличников, разоряют колхозников, берут последнюю корову, запрещают держать свинью… Чем жить? Кооперация ничего кроме водки не продает. Неужели голод и безмерное насилие укрепит советскую власть? Неужели для социализма нужно безмерное страдание миллионов трудящихся крестьян, их слезы, их проклятия и смерть? …Сегодня среди 160 миллионов населения так мало симпатизирующих советской власти».

А вот письмо представителя местной сельской интеллигенции.

— Федорийцева, Солдатский сельсовет, ЦЧО, Шатиловский район. «Хотя вы, т. Сталин, и есть ученик Ленина, но ваше поведение не ленинское. Ленин учил: фабрики — рабочим, землю — крестьянам, а что вы делаете? Не только землю, но и скотину, хату, скарб отбираете от середняков и бедняков. Если вы выгнали Троцкого и называете его контрреволюционером, то вы, т. Сталин, самый настоящий и первый Троцкий и ученик не Ленина, а Троцкого. Нас в политкружке учили, что Троцкий предлагал усиленно строить тяжелую индустрию за счет мужика. Первоначальное накопление в капиталистических странах происходило за счет обездоленных крестьян, разоренных ремесленников, за счет детей бедняков. А первоначальное накопление у нас происходит за счет миллионов честных трудящихся крестьян, их жен и детей, точь-в-точь по рецепту капиталистических акул, Троцкого и Сталина… Вы, т. Сталин, должны знать, что союз со 130-миллионной массой крестьян вы разбили и что последствия этого будут самые мрачные для советской власти. Утерянное доверие масс к советской власти вам не восстановить».

Можно только догадываться, до какой степени отчаяния была доведена эта работница сельсовета, наблюдая за происходящим, и какая судьба ее ждала в дальнейшем, поскольку она, в последней степени отчаяния, подписала письмо собственным именем.

— Письмо без подписи бывших красных партизан из колхоза им. К. Маркса АССР немцев Поволжья. Сентябрь 1931 года. «Мы, колхозники, шлем Сталину проклятие вместо рапорта… Замучил ты нас, совсем разорил своими бюрократическими шагами и планами, сделал ты нас рабами и отнял у нас свободу, кровью завоеванную нами, стали мы хуже, чем были наши деды, барскими. Нет нам ни одежды, ни хлеба, работаем как скот, голодные, разутые, раздетые… Будет ли конец этому? Когда же мы будем хозяевами? …Мы, красные партизаны, которые завоевали вам престол не для того, чтобы выжимали вы из нас последнюю кровь…

Вам за нашу кровь не простим — отомстим местным брехалам, коммунистам, которые насильственным путем отнимают у нас, бедняков, последних телят и овчишек, горько они им достанутся… Во все газеты посланы копии нашего рапорта, если уж везде не напечатают, то не есть наше свободное пролетарское слово, а кругом один обман»{93}.

Письма подобного рода, и гораздо более крутые, можно приводить и приводить. Их не тысячи, сотни тысяч. Но общая картина и так ясна.
Ответить с цитированием
Ответ

Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Быстрый переход


Часовой пояс GMT +3, время: 21:23.


Powered by vBulletin® Version 3.7.3
Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot