Форум Демократического сетевого сообщества  

Вернуться   Форум Демократического сетевого сообщества > Золотой фонд общественно-политической публицистики

Ответ
 
Опции темы
  #1  
Старый 30.10.2019, 20:41
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,909
По умолчанию Автор книги «Недостойное правление» даёт интервью

Название: 190722-035332.1.jpg
Просмотров: 965

Размер: 160.0 Кб
Автор книги «Недостойное правление» даёт интервью

«Недостойное правление» — такое определение текущему российскому политическому режиму дает известный политолог, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и Университета Хельсинки Владимир Гельман. Недавно вышла в свет новая книга Владимира Яковлевича — «„Недостойное правление“. Политика в современной России» (беседовал Александр Задорожный).

По мысли Гельмана, основные приметы «недостойного правления» таковы: кумовской капитализм, то есть связка политического руководства страны и собственников крупнейших активов; зависимое и неэффективное правительство; государственное управление на уровне слаборазвитых стран третьего мира; системное нарушение верховенства права, умышленная размытость норм и правил; коррупция. Причем коррупция является не досадным недостатком, а одним из ключевых элементов механизма извлечения ренты всеми участниками «недостойного правления» — с самых верхних до нижних этажей. На привилегии присваивать ренту в санкционированных объемах держится лояльность «аппарата» авторитарному лидеру; наказания выборочны и настигают только тех, кто «берет не по чину».

И, конечно, никто не заинтересован в переменах — ни «верхи», ни «низы». Ведь экономическое развитие ведет к формированию среднего класса, который требует политических свобод и, таким образом, дестабилизирует режим. Поэтому дело ограничивается имитацией реформ, подменой эффективности — отчетностью; инициативы — послушностью. В лучшем случае, — «карманы эффективности», преобразования на «отдельных участках», фрагментарные, непоследовательные и оттого часто безрезультатные (яркие примеры — ЕГЭ, адмреформа начала 2000-х и проект «открытого правительства», реформа МВД). При этом «карманы эффективности» поддерживают существующий порядок: видимость преобразований, мнимые «истории успеха» легитимизируют «недостойное правление».

В своей книге вы подробно рассказываете о «золотом времени» реформ в период первого президентского срока Путина, когда, к примеру, была проведена плодотворная налоговая реформа. Но потом, к середине 2000-х, отмечаете вы, модернизационный запал пропал. Как вы объясняете это превращение? Что стряслось с нашими «элитами»?

— Когда в 2000 году Путин оказался в роли главы государства, российские элиты, да и вся страна в целом, переживали шок в связи с тем, через что она прошла в 1990-е годы: глубокий экономический спад, упадок административного потенциала государства, многочисленные этнополитические конфликты. И у российского руководства возникло понимание, что необходимо принять меры, которые позволят избежать подобных шоков в дальнейшем. Частично эти меры реализовались, частично были отложены в долгий ящик, частично не воплотились в жизнь вообще.

Но в какой-то момент у российского руководства возникло ощущение, что работа над ошибками уже проведена, дальше ничего делать не надо, «мы и так находимся у власти, нам и так хорошо». К тому же после 2003 года начался большой приток нефтедолларов. И модернизационный запал, как вы выразились, потихоньку угас, приоритеты сместились от преобразований в экономике, в сфере государственного управления — к сохранению и упрочению политической власти. Неудивительно, что в этих условиях от первоначальных намерений оставалось все меньше и меньше. При президенте Медведеве тоже очень много говорилось о модернизации, но слова по большей части не воплотились в дела или эти дела были слишком малы по сравнению с масштабами обещаний.

Видимо, реформы проводились скорее не по убеждениям, а по необходимости. Исчезла необходимость — прекратились реформы.

— В этом плане современная Россия не исключение. Желание политических лидеров заниматься преобразованиями возникает не столько исходя из благих пожеланий, сколько из понимания того, что без изменений страна успешно развиваться больше не может. Другими словами, модернизационные проекты зависят не столько от добрых или злых намерений конкретных руководителей, сколько от того, какие у них стимулы для проведения той или иной политики.

Перенесемся более чем на полтора века назад: Россия потерпела тяжелое военное поражение в Крымской войне, отставала в своем развитии от ведущих европейских государств, которые на то время уже пережили индустриальную революцию. В российском правящем классе вызрело понимание необходимости реформ, и реформы Александра II оказались достаточно успешными. Кстати, они тоже не были длительными, шли рывками и толчками, а позднее Александр II изменил свои приоритеты. В начале 2000-х годов была похожая картина: сначала стимулы для преобразований были довольно сильными, но вскоре они резко ослабли, а потом поменялись приоритеты.

Классические примеры успешной авторитарной модернизации — Сингапур и Южная Корея. Что позволило им достичь успеха и, соответственно, чего для этого не хватает в России?

— Есть высказывание американского экономиста Дэни Родрика, которое я цитирую в «Недостойном правлении»: «на каждого Ли Куан Ю в Сингапуре приходится много Мобуту в Конго». С этой точки зрения, Россия далека от Сингапура, но так же далека и от Конго. У всех авторитарных лидеров — свои стимулы. Ли Куан Ю и его семья — крупнейшие землевладельцы в Сингапуре, они владеют этими активами и сейчас, после ухода из жизни Ли Куан Ю, управляли и продолжают управлять страной, как если бы это было их личное хозяйство, семейный бизнес. Естественно, что они ориентированы на то, чтобы приумножить свой бизнес, собственное богатство и власть. Такие стимулы есть далеко не у всех авторитарных лидеров.

Второй важный момент — кто и как проводит преобразования. Есть показатель, который ввели американские социологи Питер Эванс и Джеймс Раух, они назвали его «веберианизацией государственного аппарата» (Макс Вебер, немецкий социолог и политэкономист, изучавший роль и свойства бюрократии в рациональном западном обществе. — Прим. ред.). Он характеризует то, насколько чиновники соответствуют веберовским критериям профессиональной бюрократии. В некоторых странах уровень веберианизации довольно высок, это как раз характерно для Юго-Восточной Азии. А во многих странах Африки ни о какой веберианизации государственного аппарата говорить не приходится.

Эванс и Раух опубликовали свое исследование 20 лет назад, и тогда Россия в этот анализ не попала, но если мы наложим их критерии на то, как функционирует государственный аппарат в современной России, то увидим гораздо больше сходств со странами Африки, нежели с Южной Кореей или Тайванем периода авторитарных модернизаций 1970-х годов. Ну и главное: авторитарные модернизации в этих странах — эпизоды их истории. Сегодня та же Южная Корея — вполне развитая, успешная демократия.

Но Путин и его ближайшее окружение, кажется, тоже считают себя «хозяевами земли русской», однако особого прогресса мы в своей стране не наблюдаем.

— Одно дело, когда ваша легитимность и как политического лидера, и как крупнейшего собственника никем не оспаривается. Совершенно другое дело — режимы, подобные российскому. Есть колоссальная проблема, связанная с тем, что в большинстве персоналистских авторитарных режимов нет возможности династического наследования власти и контроля над ресурсами. Период осуществления власти ограничен, по сути, сроком жизни главы государства. Крайне сложно предположить, что, когда Путин перестанет возглавлять российское государство, дети Патрушева, Чайки, Фрадкова и других высокопоставленных чиновников удержатся у власти и унаследуют позиции и рычаги управления, которыми сейчас обладают их отцы. Да, в Азербайджане Ильхам Алиев получил президентскую власть из рук своего отца Гейдара Алиева, но я не сильно верю в то, что дети Ильхама Алиева так же безболезненно унаследуют его власть.

В таких условиях у политического класса страны оказывается короткий временной горизонт планирования. А раз так, предпочтительнее перевезти «все, что нажито непосильным трудом» за границу, в Лондон, на Кипр или куда-то еще, и легализовать там если не собственный статус, то богатство и статус детей, нежели вкладываться в долгосрочное развитие своей страны. Иначе говоря, российские чиновники ведут себя, по определению выдающегося американского экономиста и политолога Мансура Олсона, как «кочевые бандиты». Их задача — побыстрее и побольше награбить и убежать, в отличие от «оседлых бандитов», которые видят смысл в том, чтобы передать власть и богатство по наследству.

Недавно Алексей Навальный выразил удивление: если Запад борется с нашими «кочевыми бандитами», отчего бы не арестовать их зарубежные счета, недвижимость и прочее имущество?

— Это не только российская проблема. На Запад свои капиталы вывозят самые разные соискатели ренты, например — из стран Африки, из Центральной Азии. Время от времени до нас доносятся скандалы, связанные с конкретными персоналиями, но систематическая борьба с отмыванием средств действительно не ведется. Во-первых, у «принимающей стороны» есть прямая заинтересованность: будучи руководителем того же Кипра вы заинтересованы в том, чтобы капиталы легализовывались именно у вас, к тому же вы за немалые суммы продаете инвестиционное гражданство. Таким образом, вы пополняете бюджет своей страны, а в каких-то случаях — и свой собственный. И таких примеров много.

Вторая причина в том, что не так уж легко доказать, что деньги являются продуктом махинаций и злоупотреблений. Если генпрокуратура предъявляет обвинения бизнесмену Пупкину, обосновавшемуся в английском поместье, и непонятно, то ли заработал он эти деньги, то ли украл, то Пупкин может парировать, что это «наезд» за то, что он не поделился с высокопоставленными силовиками. Разобраться, кто прав, у британского суда возможности нет.

Международное воздействие, в том числе со стороны органов власти других стран, дает эффект только тогда, когда является дополнением к внутриполитическим факторам, таким как вызывающие доверие правоохранительные органы и независимая судебная система, а не тогда, когда оно служит их замещением. В нынешней ситуации этого ожидать не приходится, и наивно полагать, что если у нас нехорошие суды, то счастье принесет тяжба в Лондоне. Возьмем знаменитый спор Абрамовича и Березовского: никаких успехов разбирательство в британском суде Березовскому не принесло.

Выходит, инструментов принуждения «кочевых бандитов» к тому, чтобы они становились «стационарными», нет? Но, как вы подчеркиваете в «Недостойном правлении», для электоральных авторитарных режимов, каким является путинский режим, важны голоса избирателей. Можно ли, таким образом, склонить власть к переменам, если тысячи граждан открыто заявят: «Путин, мы не будем голосовать за тебя и твою „Единую Россию“, если не сделаешь этого и этого»?

— Такой рычаг может сработать, но он не может быть единственным. Для воплощения угроз со стороны общественности необходимо систематическое, а не разовое давление, и не только на выборах, но и с помощью массовых протестов. Если бы протест носил более массовый и длительный характер, чем в последние годы, и охватывал бы разные регионы страны, тогда угроза поражения на выборах могла бы подвигнуть власти на серьезные изменения. Мы видели, как протесты 2011–2012 годов привели к возвращению выборов глав исполнительной власти в регионах России. С 2005 по 2012 год глав регионов не выбирали, их фактически назначали. Да, сегодня эти выборы нельзя назвать свободными, они чрезвычайно манипулируемы и во многих случаях носят фиктивный характер. Но даже на таких выборах избиратели в некоторых регионах России массово голосовали против действующих губернаторов, и это голосование послужило сигналами для федеральной власти. Однако эти сигналы слабы и разрозненны: чтобы они стали сильными, нужна гораздо более мощная протестная мобилизация.

Вероятно, она случится при дальнейшем ухудшении экономического положения населения, при снижении уровня жизни. Вы пишете, что издержки «недостойного правления» компенсируются притоком нефтедолларов, который обеспечивает дальнейшую легитимизацию режима. Значит ли это, что о финальном кризисе путинизма можно говорить только в связи с истощением источника нефтедолларов, то есть в связи с расцветом альтернативной энергетики?

— Состояние экономики Венесуэлы катастрофическое, и экономическое положение граждан там несоизмеримо хуже, чем в России. Однако режим Мадуро пока еще держится и справляется с гораздо более сильной оппозицией и гораздо более масштабной мобилизацией и протестами.

Я хочу подчеркнуть, что далеко не всегда ухудшение экономического положения населения ведет к неизбежной смене режима. То, что на протяжении длительного времени доходы россиян не растут, — плохая новость для властей. Но анализ многочисленных протестных движений показывает, что сама по себе экономика не выступает триггером, который переводит протестный потенциал в коллективные действия. Деградация экономики не служит непосредственной причиной массовых протестов, она является лишь фоном.

Важнейший элемент конвертации протестных настроений в коллективные действия — это наличие организаций, способных координировать протесты. В Европе в конце XIX — начале XX века и в Латинской Америке в течение XX века такую роль выполняли профсоюзы. В России оппозиционные организации довольно слабы, а власти эффективно им противостоят.

Да, мы видим это, например, по разгрому Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального. Но массовизации протеста также способствует ощущение предела репрессивности государства. Как вы оцениваете репрессивный потенциал «недостойного правления» Путина, есть ли в головах его силового (и, видимо, опорного) окружения представления о непреодолимой границе репрессивности?

— При планировании своей репрессивной политики российские власти исходят из принципа достаточности репрессий. «Болотное дело» 2012 года — пример успешной репрессивной политики: власти наказали лишь отдельных участников протестов (ни Навальный, ни Гудков, ни другие лидеры тогдашней оппозиции напрямую наказаны не были). Но демонстративно суровое наказание людей, часть из которых случайно оказались в месте проведения протестных акций и потом несколько лет провели за решеткой, произвело сильный эффект, очень многие разбежались: кто-то эмигрировал, опасаясь преследований, кто-то вообще ушел из общественной жизни и занялся менее опасными видами деятельности. Однако к 2019 году репрессии перестали выполнять эту демонстративную функцию, и на летние протестные акции вышло гораздо больше людей, чем ожидали власти.

Какой сигнал, таким образом, они [власти] получили? Надо действовать более систематически, давить сильнее и жестче. Однако надо понимать, что у масштабов репрессий действительно существуют объективные пределы. Один из них задан техническими возможностями подавления протестов. Сколько людей должно выйти на улицу, чтобы полиция не могла их побить? С тысячами полиция справится точно, но подавление десятков тысяч, особенно если общественное мнение на стороне репрессируемых, а не репрессирующих, влечет серьезные издержки для властей (протест они разгонят, но поддержку общественного мнения могут потерять), ну, а если на улицы выходят сотни тысяч и не только в Москве, но и по всей стране, приходится идти на уступки.

Еще одно ограничение связано вот с чем. В России репрессии носят селективный характер, они затрагивают конкретных людей, но не широкие слои. Пойти на массовые репрессии, когда преследованиям — начиная с изгнания из университетов и запрета на работу в определенных сферах и заканчивая тюремными сроками — подвергаются десятки, а то и сотни тысяч людей, власти не готовы в том числе потому, что наталкиваются на сильное неприятие таких подходов со стороны общественности. Об этом говорят и массовые опросы, и многочисленные высказывания в поддержку конкретных преследуемых со стороны артистов, музыкантов, популярных блогеров. Кроме того, массовые репрессии могут докатиться и до представителей политического класса, а в этом там точно никто не заинтересован, никто не хочет пасть жертвой гонений.

Таким образом, мы не имеем дела с «переворотом силовиков», о котором говорят некоторые наблюдатели?

— Я с такими оценками не соглашусь. Нужно различать действия, предпринимаемые на разных этажах «вертикали власти», и те механизмы управления, которые находятся в Кремле и которыми он успешно пользуется. Я не вижу принципиальных отличий между подавлением протестов в 2012 и 2019 годах, чего-то принципиально нового. Различие только в масштабах.

Раз у государства есть пределы репрессивности, значит, вопросы о массовизации и расширении географии протеста нужно задавать лидерам оппозиции? Это они «недорабатывают»?

— Я не скажу, что оппозиция не делает чего-то важного из того, что могла бы сделать. Важно понимать, что ресурсы оппозиции, кадровые и финансовые, довольно сильно ограниченны. В сложившихся условиях лидеры оппозиции делают максимум возможного. Последние, сентябрьские выборы это ясно показали: оппозиция добилась реального успеха на выборах в Московскую городскую думу, нанесла серьезное поражение «Единой России». Кандидатам, поддержанным оппозицией, удалось победить на некоторых муниципальных выборах — в Санкт-Петербурге, и не только. Понятно, что этого недостаточно, но силы режима многократно превосходят возможности оппозиции.

Вы только что сказали, что для усиления протестного движения требуются организации, способные перевести протестный потенциал в реальные действия. А сейчас говорите об ограниченности ресурсов оппозиции. Значит, массовизация протеста невозможна?

— Протестная активность все-таки расширяется. Мы видим это по Архангельской области, где силен экологический протест, по Екатеринбургу, где большой протест вызвал проект строительства храма в сквере в центре города. Массовые опросы показывают общее нарастание протестных настроений в нашей стране после 2018 года. Да, можно сказать, что на сегодняшний день масштабы протеста малы. Но по сравнению с тем, что мы видим сегодня, в 2011 году уровень был вообще почти нулевым. Темпы роста велики. Но впереди еще гораздо большая дистанция, чем та, которую довольно разнородное и разрозненное российское протестное движение прошло за эти годы.

У многих в головах остался образ событий в 1989 году, когда в один прекрасный момент объявили, что границы между Западным и Восточным Берлином больше не существует, и люди тут же ринулись и разобрали Берлинскую стену. Однако события такого рода являются исключениями. Во многих странах процессы демократизации занимали долгие годы, иногда даже десятилетия, и сопровождались не только взлетами, но и падениями. Мне кажется, для России может оказаться характерным иной сценарий. Скорее, что-то подобное той же Южной Корее, где процесс демократизации проходил очень драматично в 1980-е годы, или Бразилии 1970–1980-х годов, нежели разовый одномоментный подъем, который случился в Восточной Европе в 1989 году. Не стоит ориентироваться на ожидания разовых и краткосрочных перемен. Скорее всего, это будет длительный и драматичный процесс, развивающийся толчками.

В книге вы неоднократно замечаете, что наше общество редко проявляет неприятие «недостойного правления» и оказывает ему сопротивление: по мере углубления «недостойного правления» цена выхода из него увеличивается, для этого необходима болезненная смена всего политического режима, а «любой порядок лучше хаоса». Люди готовы терпеть, потому что адаптировались и потому что «скорее всего, доля проигравших от преобразований окажется достаточно велика, в то время как быстрые улучшения в экономике и социальной сфере как минимум не гарантированы». Травмирующие испытания для масс — обязательный элемент перехода от «недостойного правления» к достойному?

— В вашем вопросе два измерения проблемы. Первое: представим, что Путин улетел на Луну, в стране произошла демократизация, парламент, избранный на свободных выборах, сформировал правительство, которое, получив от граждан мандат доверия, пытается проводить преобразования. В этом случае устранить какие-то наиболее «выдающиеся» злоупотребления периода путинского правления будет относительно несложно. У значительной части российского общества есть сильное неприятие порядков, заведенных во многих государственных компаниях, проектов, откровенно направленных на «распил» бюджетных средств, на прямое воровство из бюджета.

Намного сложнее провести фундаментальные преобразования институционального свойства, чтобы не только наказать тех, кто обогащался на «распиле» бюджетов, а чтобы не допустить такого развития событий в будущем или, по крайней мере, ограничить его. Это потребует большого пакета институциональных изменений, например, в работе всей правоохранительной системы — полиции, прокуратуры, судов и так далее. Это также потребует серьезных кадровых изменений и создания новых стимулов к работе в государственном аппарате. Вот эти шаги сделать быстро будет нелегко. Я предвижу серьезное сопротивление и со стороны тех, кто сейчас работает в госструктурах и заинтересован в том, чтобы серьезных изменений не было. Кроме того, у разных политических сил, у разных политиков может быть совершенно разное видение, в каком направлении двигаться. Договориться между собой, найти общие решения и воплотить их в жизнь — очень нелегко.

Мы видим эти проблемы в соседней Украине. Там в 2014 году свергли Януковича, прошли вполне демократические, конкурентные выборы, есть свобода средств массовой информации, есть живое, активное гражданское общество, которое проявляет свое недовольство теми или иными шагами властей. Однако продвижение вперед пока что довольно скромное. Да, украинское правительство не контролирует часть территории на востоке страны, Крым присоединен к России, однако если вывести эти проблемы за скобки и более пристально посмотреть на остальную Украину, то мы увидим страну, которая раздираема на части группами конкурирующих между собой олигархов, в отдельных сегментах государственного управления произошла смена одних жуликов и воров на других, нет прорывов, связанных с той же судебной реформой. И поэтому прогресс на пути улучшения качества государственного управления пока весьма несущественный. Мы не видим, чтобы за последние пять лет Украина поднялась в мировых рейтингах государственного управления, верховенства права, восприятия коррупции существенно выше России. Вместе с тем украинский опыт говорит, что на пути преодоления «недостойного правления» Россию тоже могут ожидать серьезные испытания.

Вы заканчиваете «Недостойное правление» на оптимистической ноте: сегодня «Россия в целом лучше готова к осмысленному, целенаправленному и последовательному переходу к демократии и строительству эффективного современного государства, нежели в начале 1990-х годов, — даже несмотря на то, что политические условия для такого перехода сегодня менее благоприятны, чем непосредственно после падения коммунистического режима». Что дает основания так считать? В чем проявляется «повышенная готовность»?

— Это не самые последние слова книги. Последние слова — о том, что Россия рано или поздно станет свободной страной, но будет ли она при этом кардинально лучше управляться, не вполне очевидно. И все же: в чем основания для оптимизма? Во-первых, люди учатся на собственном опыте. Российский политический класс, представители бизнеса, российские интеллектуалы, ученые сегодня знают намного больше, чем 30 лет назад. Наша страна на протяжении долгих советских десятилетий развивалась в условиях интеллектуальной изоляции, знания об опыте других стран — историческом и современном — были очень фрагментированы, понимание того, как работают механизмы преобразований, было недостаточным. Отчасти этим были обусловлены многочисленные ошибочные шаги. Я не хочу ставить в укор реформаторам 1990-х годов, что они что-то делали неправильно. Но они (да и все специалисты) не очень хорошо знали свою страну и не всегда хорошо понимали, что и как можно делать, а чего нельзя.

Сегодня у нас в стране намного больше подготовленных специалистов. Благодаря усилиям в сфере высшего образования подготовлено немалое число квалифицированных экономистов, социологов, пока еще в меньшей мере — политологов. Есть хорошие наработки, глубокий анализ того, как функционируют различные институты и учреждения, как их реформировать. Например, мои коллеги, работающие в Институте проблем правоприменения Европейского университета в Санкт-Петербурге, разработали пакет предложений по реформе правоохранительных органов и судебной системы. Существуют многочисленные экспертные площадки, на которых обсуждаются разные идеи, есть средства массовой информации, которые ставят проблемные вопросы. В этом смысле тем, кто будет проводить будущие реформы в России, не придется начинать с чистого листа.

Другое дело, что чем позже мы начнем преобразования, тем сложнее их будет проводить. Представим, что нынешняя политическая система будет функционировать примерно так же, как и сейчас, и российское государство будет управляться примерно так же, как и сейчас, еще на протяжении двух десятилетий. Что произойдет за этот срок, если ничего не поменяется и все останется, как есть (если не станет хуже)? Скорее всего, какие-то специалисты найдут себя за пределами России, кто-то разочаруется, махнет на все рукой и сочтет, что ничего сделать в стране невозможно, а кто-то отложит все свои идеи и наработки в долгий ящик и пойдет на службу «недостойному правлению», встроится в него, потому что надо содержать семью, оплачивать ипотеку и прочее.

Вы связываете ограничение «жизненного цикла» нынешнего режима с естественной сменой поколений, с уходом из власти «семидесятников», сформировавшихся на этапе деидеологизированного, циничного брежневского «застоя». Какие качества сегодняшних 20-летних вселяют в вас оптимизм? Какие их свойства помогут им избежать возобновления «недостойного правления»?

— Они живут в совершенно ином мире, в другой системе координат, чем те, кто управляет страной. Очень характерно, например, что Путин и люди из его ближайшего окружения не пользуются интернетом, всю страну облетела фотография Бастрыкина, который с лупой в руке что-то рассматривает на экране монитора. Значит, эти люди отрезаны от современного информационного пространства. Не потому, что они неспособны научиться использовать интернет (ничего сложного тут нет), а потому что они воспринимают эту информационную среду как глубоко враждебную по отношению к ним.

У молодого поколения совершенно иная система координат, иные ориентиры. Авторитетами для них являются, например, видеоблогеры, вышедшие из близкой к ним среды. Есть исследования (в частности, недавно вышедшая книга проректора Высшей школы экономики Вадима Радаева «Миллениалы»), которые показывают, что современное молодое поколение в России переживает процессы, отчасти сходные с теми, что переживают их сверстники в развитых странах Запада. Сегодняшняя молодежь меньше пьет и курит, она больше открыта внешнему миру, стремится изучать языки, больше путешествовать, вообще узнавать больше нового. Эти молодые люди росли, когда российская экономика успешно развивалась в 2000-е годы и не было ощущения бесперспективности и безысходности, которое характерно для «застоя» — поры становления «семидесятников». Одним словом, для нынешнего молодого поколения многие ориентиры их предшественников выглядят, по меньшей мере, устаревшими, если не сказать неадекватными. Соответственно, у этих молодых людей гораздо больше шансов на то, чтобы успешно противостоять «недостойному правлению».

Однако мы не знаем, что случится с этим поколением в будущем. Если ситуация в стране будет оставаться такой же, как сейчас, в течение длительного времени, то потенциал молодежи может оказаться нереализованным, не воплощенным в конкретных делах. Да, я пишу в книге, что Россия будет свободной страной, но если она начнет движение в этом направлении через два-три десятилетия, то старт окажется существенно более низким, чем то, что мы наблюдаем сейчас. Задел, который был наработан в начале 2000-х, может быть использован на развитие страны, а может быть просто-напросто растрачен впустую. Это было бы печальным исходом для нашей страны, и его хотелось бы избежать. Но опасность именно такого развития событий вполне реальна.

Вы пишете, что до тех пор, пока Владимир Путин является главой российского государства, независимо от занимаемой должности, о пересмотре «недостойного правления» речь идти не может. Негативный сценарий вероятнее позитивного?

— Все зависит от того, как долго Владимир Путин сможет фактически возглавлять российское государство. Мы пока не знаем, каковы возможные ограничения его господства, помимо тех, что связаны с состоянием здоровья. И в интересах российского общества помочь Владимиру Путину перестать руководить нашей страной, причем чем раньше, тем лучше.

https://www.znak.com/2019-10-29/goto...dimira_gelmana

https://ehorussia.com/new/node/19566
Ответить с цитированием
  #2  
Старый 04.01.2020, 16:59
VladRamm VladRamm вне форума
Совладелец
 
Регистрация: 21.01.2009
Адрес: Бостон
Сообщений: 24,909
По умолчанию Владимир Гельман – о государственном устройстве России

Название: hqdefault.1.jpg
Просмотров: 31

Размер: 102.7 Кб
Извлекатели ренты. Владимир Гельман – о государственном устройстве России

Исполнилось 20 лет, как Владимир Путин находится у власти в России. За это время под его руководством в стране сложилось новое государственное устройство, во многом замкнутое на Путина и его окружение.

Петербургский политолог Владимир Гельман в недавней книге называет это государственное устройство "недостойным правлением" – это не эмоциональная оценка, а термин, который означает: "извлечение ренты и коррупция как принципы управления государством, низкое качество государственного регулирования, а также фундаментальное нарушение или извращение принципов верховенства права".

"Кумовской" капитализм, электоральный авторитаризм и низкое качество государства", описывает Гельман это явление и подчеркивает, что "недостойное правление" в России служит важнейшим средством удержания и сохранения политической власти и экономического господства в руках правящих групп и потому это функциональный механизм управления страной.

Автор книги "Недостойное правление" поясняет (беседовал Валентин Барышников):

– Под недостойным правлением я понимаю не просто низкое качество государственного управления, – в России оно действительно очень низкое, намного ниже, чем мы могли бы ожидать, исходя из уровня социально-экономического развития страны. Мы должны были бы предположить, что Россия будет управляться примерно на том же уровне, что страны Восточной Европы, а она управляется на уровне ниже, чем у многих стран Африки. Но это не только и не столько низкое качество государственного управления, сколько сознательно сформированный политико-экономический порядок, целью которого является извлечение ренты на всех уровнях государственного управления. Проще говоря, государством управляют для того, чтобы его расхищать как можно больше, как можно дольше.

Чтобы увидеть это понятие в исторической перспективе, – было ли, например, правление в Советском Союзе "недостойным", затем в 90-х годах?

– В Советском Союзе государственное управление было довольно низким. Однако на пути извлечения ренты стояли довольно серьезные барьеры. Они были связаны с тем, что советская система государственного управления была очень высоко институционализированой, там не было возможности для легализации статуса и богатства внутри страны и за рубежом. Хотя, конечно, практика всевозможных злоупотреблений со стороны высоких чиновников и государственного аппарата имела место, тем не менее возможности для "недостойного правления" в стране были сильно ограничены. В 90-е годы эти ограничения оказались сняты в ходе падения советской системы. В полной мере "недостойное правление" как уже сознательная стратегия управления государством проявило себя в 2000-е и особенно в 2010-е годы. Старые ограничения рухнули, новых не было создано или они оказались слишком слабы, а стимулов к тому, чтобы поставить барьеры на пути "недостойного правления", у российского руководства становилось со временем все меньше и меньше.

В начале вашей книги вы пишете об авторитарной модернизации, которая, в глазах некоторых, имеет преимущества по сравнению с обычной демократической системой управления?

– У демократии есть много недостатков с точки зрения проведения реформ политического курса. Эти недостатки укоренены в демократии: во-первых, мы не знаем, каковы будут результаты выборов. Вы задумали снизить налоги, а на выборах победила партия, которая хочет налоги не снизить, а повысить. У демократии время для проведения преобразований очень ограничено – непосредственно после выборов, а чем ближе к следующим выборам, тем, соответственно, [вероятность преобразований] все меньше и меньше. Демократиям присущ такой "недостаток", как разделение властей. Как проводить серьезные преобразования, когда президент не опирается на парламентское большинство? В Соединенных Штатах Америки это явление называется разделенным правлением. Если у вас федерализм, то есть региональные правительства, которые проводят какой-то свой политический курс и так далее. То есть с этой точки зрения провести какие-то реформы в демократии – довольно сложная задача. У многих аналитиков и экспертов есть убежденность в том, что если страной будет править просвещенный автократ, который проводит правильный политический курс и при этом способен подавить всяческое ему сопротивление, то страна будет развиваться более успешно. Эта точка зрения долгое время поддерживалась разными международными организациями, такими как Всемирный банк. Уильям Истерли, бывший экономист Всемирного банка из Нью-Йоркского университета, который написал на эту тему очень подробную книгу "Тирания экспертов", – я на нее ссылаюсь в работе, – показывал, что многим российским реформаторам были присущи схожие представления, а некоторым присущи по сей день. Эти представления, на мой взгляд, оказались глубоко ошибочными.

Почему?

– Потому что реформаторский порыв, который реально был присущ российскому руководству в начале 2000 годов, оказался довольно краткосрочным, затронул далеко не все значимые сферы экономики и государственного управления, а только некоторые, которые казались наиболее приоритетными, и даже на этих направлениях в общем и целом были достигнуты ограниченные успехи. А когда оказалось, что государством можно управлять и без того, чтобы проводить какие-то преобразования, то многие запланированные реформы были или отложены в долгий ящик, или просто забыты. В краткосрочной перспективе модернизация принесла скромные плоды, а авторитарная составляющая усугублялась.

Когда мы говорим об авторитарной модернизации, мы подразумеваем, что есть авторитарный лидер, у которого есть цель по улучшению жизни в стране – это качество его намерений. Когда вы говорите о "недостойном правлении", вы называете это "сознательной стратегией управления государством", то есть человек, который управляет страной, ставит своей целью, согласно вашей книге, извлечение ренты из государства – это первоочередная цель его и его окружения. С этой точки зрения, скажем, Михаил Горбачев хотел провести какие-то реформы для улучшения жизни в стране (тут неважно, хорошо проведены реформы или нет, мы видим качество его намерений), в начале 90-х была попытка провести реформы, можно предположить, что правительство Гайдара действительно хотело улучшить уровень жизни в стране. Но значит, в какой-то момент между концом 80-х – началом 90-х и 2010-ми годами должен был произойти переход от намерений авторитарной модернизации по улучшению качества жизни страны к управлению государству с целью извлечения ренты. Где, с вашей точки зрения, произошел этот переход?

– Вы правы в том, что Горбачеву была присуща такая идейная мотивация. Как раз его опыт послужил уроком для следующего поколения российских руководителей, – не надо вести себя так, как Горбачев, а то потеряешь власть. Нынешние российские руководители движимы стремлением не столько улучшить жизнь страны, сколько упрочить собственное господство. С этой точки зрения понятно, почему они проводили в жизнь некоторые преобразования в начале 2000-х годов. Скажем, рецентрализация государственного управления, налоговая реформа начала 2000-х годов – это были действительно жизненно важные меры, направленные на то, чтобы поставить важнейшие механизмы управления государством под свой контроль. Что касается гайдаровского правительства, то я расцениваю деятельность не только гайдаровцев, но и в целом правительственных реформаторов как технократов, высококвалифицированных наемных менеджеров, которые призваны политическим руководством страны для выполнения определенного круга задач. Неквалифицированное управление может нанести большой вред. Собственно, попытки реформ при Горбачеве – это канонический пример непродуманных преобразований. В этом русле и следует рассматривать деятельность российских реформаторов. В своей книге я в качестве иллюстрации привожу пример одного из таких технократов – это бывший министр экономического развития Алексей Улюкаев. Улюкаев в 1995 году, в бытность помощником председателя партии "Демократический выбор России", опубликовал развернутую статью, своего рода манифест. Согласно ему, главная задача – сделать так, чтобы важнейшие решения в стране принимались не в результате голосования, не по итогам выборов, а в зависимости от квалификации, экспертизы тех, кто готовит и принимает эти решения. Это типично технократический подход. Улюкаев ему следовал, занимая различные важные правительственные посты. Но его судьба сложилась трагически, как мы знаем. По иронии судьбы решение, в том числе и о судьбе самого Улюкаева, принималось действительно в зависимости от знаний, опыта и квалификации. Это были знания, опыт и квалификация не самого Улюкаева, а тех, кто был заинтересован в извлечении ренты. Это, если хотите, трагедия технократов.

Я снова вернусь к вопросу, когда, с вашей точки зрения, у Владимира Путина была выстроена сознательная стратегия управления государством с целью извлечения ренты?

– Конечно, это не был какой-то конкретный день, когда Путин поутру проснулся и решил: давайте-ка я буду ренту извлекать. Здесь важно понимать, что такого рода намерения присущи более-менее всем политикам по определению. В отсутствие ограничений, которые наложены конкурирующими политиками, институтами, правилами, нормами или комплексом идей, любой политик будет склонен вести себя так, как ведут нынешние российские руководители. Многим политикам в других странах такое поведение недоступно, они могут потерпеть поражение на выборах, они могут настрадаться от своих политических конкурентов, они могут попасть под суд и так далее. В России все эти ограничения не выстроены. По мере того, как российские руководители укрепляли свою власть и делали ограничения все менее и менее значимыми, у них становилось все больше и больше стимулов для того, чтобы следовать логике недостойного правления. Это не одномоментный эпизод, это процесс, который мы наблюдаем на протяжении двух последних десятилетий.

Вы упоминаете, что механизм "недостойного правления" – очень неэффективный и потому дорогой способ управления государством. Насколько эта система устойчива на протяжении длительного времени? Понятно, в 2000-е, когда были сверхдоходы от нефти, население страны, которое видело очевидное увеличение их доходов, наверное, не обращало внимание на неэффективность и ренту, взимаемую элитой. Сейчас доходы снижаются, однако рента продолжает взиматься, неэффективность управления продолжает растрачивать средства. В перспективе это может привести к конфликту между населением и элитой, которая взимает эту ренту?

– Нет, это может продолжаться достаточно долгое время. Бесконечно, наверное, ничего не бывает. Но мы не видим масштабных восстаний против неэффективного государственного управления во многих странах, которые управляются плохо. Эти восстания иногда случаются против других проявлений деятельности автократов, но с низким качеством государственного управления в общем и целом люди примиряются, а некоторые выступают и активными бенефициариями этой ситуации. Так или иначе не только конкретные чиновники с этой ренты кормятся, но вокруг этой ренты существует большое количество тех, кому тоже перепадает. Поэтому я не ожидаю какого-то восстания против соискателей ренты. Мы видим, что всевозможные антикоррупционные расследования вызывают всплеск общественного недовольства, но это общественное недовольство не конвертируется в масштабные, фундаментальные протесты, сопротивление, которое может поставить барьеры на пути извлечения ренты.

Какими вы видите перспективы нынешнего режима?

– Мы видим все более усугубляющиеся патологии "недостойного правления", которые не приобретают характер всеобщего коллапса: у нас нет гиперинфляции, массовых эпидемий, того, что характерно для некоторых стран Африки. Мы видим угасание процессов развития, очень низкие темпы экономического роста, отсутствие роста реальных доходов. Такая ситуация может длиться долго. Если мы посмотрим на период "застоя", то мы обнаружим, что особенных внутренних предпосылок для изменений не было и тогда. В предельном варианте это может длиться до ухода нынешнего российского руководства в мир иной по причине их физической смерти. И не факт, что смена режима повлечет за собой скачок в улучшении качества государственного управления. Есть исследования, которые показывают, что чем больше автократы находятся у власти, тем больше шансов на то, что их сменят другие. И даже если происходит демократизация, она тоже не всегда влечет за собой повышение качества государственного управления. Иногда случается, что страна вполне демократизируется, а качество государственного управления не сильно прогрессирует. В книге я ссылаюсь на опыт Украины. В Украине сегодня электоральная демократия, есть свободные выборы, полно независимых средств массовой информации, конкуренция разных партий. Но тем не менее за пять лет после того, как был свергнут режим Януковича, какого-то качественного прорыва на пути улучшения государственного управления в стране не произошло. Мы видим, как Украина раздирается разными войнами олигархов, действующими в своих интересах. Мы видим в Украине довольно маленький прогресс на пути фундаментальных изменений верховенства права. Попытки предпринимаются, – правда, не очень успешные, не слишком системные. С похожими проблемами может столкнуться и Россия, если и когда состоится демократизация страны.

Что касается Украины, надо смотреть результаты деятельности нынешнего президента, который пришел, очевидно, как раз с мандатом на изменение государственного управления. Но давайте вернемся к России. Путин называл крушение СССР геополитической катастрофой, то есть что Советский Союз, очевидно, имеет для него какую-то ценность. Однако, когда Путин стал авторитарным правителем России, он не воссоздал в каком-то виде советскую систему, а создал то, что вы называете "кумовским" капитализмом. В отсутствие сдержек, которые были даже в Советском Союзе, это приводит к "недостойному правлению", то есть государство прежде всего настроено на извлечение ренты. Это естественное следствие авторитарного правления?

– Именно так. В книге я цитирую известного экономиста Дани Родрика, которому принадлежит фраза, ее часто повторяют: на каждого Ли Куан Ю (авторитарный правитель Сингапура, под руководством которого за три десятилетия государство из страны третьего мира превратилось в процветающую экономику. – Прим.) приходится много Мобуту. Мобуту – легендарный казнокрад, который правил Конго (Заиром) на протяжении 32 лет и довел страну до чудовищного упадка. Для того, чтобы повысить качество государственного управления, нужны определенные усилия. Если вы этих усилий не прикладываете, а пускаете все на самотек, то естественно возникают условия для того, чтобы максимально извлекать ренту. То есть вопреки представлениям, что достойное правление и есть норма, я утверждаю ровно обратное: в ситуации, когда правители скованы минимумом ограничений, они склонны вести себя скорее как Мобуту, чем как Ли Куан Ю.

В отличие от такого типа авторитарных режимов, как монархии, где у правителей есть понятное стремление передать своим потомкам как можно более успешно развивающуюся, мощную в военном плане, в экономике страну. У персоналистских диктаторов таких стимулов нет, у них очень мало шансов на то, что их дети смогут в течение длительного времени управлять страной. Даже если они попытаются передать власть по наследству, получается очень у немногих.

Да, мы знаем, что Ильхам Алиев – это сын Гейдара Алиева, но что-то мне подсказывает, что дети Ильхама Алиева вряд ли будут руководить Азербайджаном так, как он сам. А если у вас горизонт правления маленький, ограничен просто вашим жизненным циклом, то у вас нет стремления к тому, чтобы наращивать качество государственного управления.

Это поведение другой американский экономист Мансур Олсон назвал поведением "кочевых бандитов", это такой деятель, который максимально награбил и ушел. В современном мире типичный механизм подобного поведения – вывести богатства за границу через офшоры, вывезти детей и внуков в более развитые страны, где лучше защищены права собственности. Так ведут себя руководители довольно многих стран. Российский случай здесь не какой-то уникальный, он просто очень яркий. Потому что когда речь идет о слаборазвитых странах, мы можем сказать: у них уровень развития такой. Россия же не является слаборазвитой страной, поэтому разрыв между ожиданиями и некачественным государственным управлением просто более яркий, чем когда мы ведем речь о Буркина-Фасо.

https://www.svoboda.org/a/30358297.html

https://ehorussia.com/new/node/20045
Ответить с цитированием
Ответ

Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Быстрый переход


Часовой пояс GMT +3, время: 21:10.


Powered by vBulletin® Version 3.7.3
Copyright ©2000 - 2020, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot